Невесть откуда возникли вооруженные стражи, заступили беглецу дорогу, скрестили перед Гэджем копья, преграждая путь, окружили орка, обнажили мечи…
Гэндальф вскочил.
— Стойте! Останови это безумие, Келеборн!
Из тишины, внезапно повисшей над поляной, можно было лепить ватрушки — такой она оказалась густой и плотной…
Владыка, чуть помедлив, остановил воинов повелительным жестом.
— Пусть идет… возвращается на тот берег, — негромко, ровным голосом произнес он. — Проводите его до шатра, Лоэрин… и не выпускайте из вида. Проследите, чтобы он не наделал глупостей.
Стражи медленно, словно бы неохотно расступились, вложили оружие в ножны. Гэдж коротко рыкнул — и прыжками бросился вниз по берегу, к лодке, все еще стоявшей в травянистом затончике. Несколько эльфийских воинов незамедлительно направились за ним следом.
Келеборн провожал их взглядом, пока они не скрылись за деревьями — и грудь его тяжело вздымалась, а руки сжимали резные подлокотники кресла так крепко и судорожно, что сквозь нежную светлую кожу явственно проступили побледневшие костяшки пальцев. Галадриэль ласково положила руку ему на плечо.
— Не стоит принимать все это близко к сердцу, мой повелитель. Он всего лишь глупый мальчишка… вспыльчивый и несдержанный… он не понимает, что говорит. Он не опасен.
— Ты… уверена, дорогая? — Келеборн тяжело откинулся на спинку кресла, твердо сжал губы, пытаясь справиться со своими недостойными чувствами, сделал небрежный знак музыкантам. Тихо, неуверенно взяла ноту флейта, к ней присоединился чистый звук лютни — и через минуту мир и порядок под сенью мэллорнов был восстановлен, вновь зазвучали голоса и приглушенный смех, зазвякала посуда, круговорот яств и напитков, подаваемых челядью, благополучно возобновился…
Гэндальф медленно вернулся к столу, тяжело оперся на него кончиками пальцев. Подался вперед, взглянул на Владыку устало и сумрачно. Проговорил негромко, едва разжимая губы:
— До сих пор я был о тебе лучшего мнения, Келеборн.
Эльф, подняв в руке кубок с вином, задумчиво изучал на свет его содержимое — Владыкам, в отличие от прочих гостей, благородный напиток подавали не в деревянных чашах, а в хрустальных бокалах, дабы можно было усладить взор игрой и сиянием ярких алых искр в прозрачной и сочной вишневой глубине. Голос Келеборна был неприятен и сух, как верблюжья колючка:
— Это все, что ты имеешь мне сказать, Гэндальф? Если нет, то говори.
Волшебник смотрел исподлобья.
— Хорошо, скажу. Во-первых, принимая твое приглашение, я тешил себя мыслью, что эта встреча необходима единственно для того, чтобы и вы, и Гэдж могли получше узнать друг друга.
— А во-вторых?
— Я понимаю — и принимаю — твою неприязнь и даже ненависть к оркам, но я, клянусь, и подумать не мог, что ты позволишь себе так неуместно, грубо и зло вымещать её на этом несчастном мальчишке. Это… низко, Келеборн!
Владыка поставил кубок на стол.
— Что ж, я тоже был о тебе лучшего мнения, Митрандир — по крайней мере, думал, что ты мудрее. — Он устало, с сожалением вздохнул. — Ты по-прежнему не хочешь признать, что я был прав?
— Прав в чем?
— Этот орк немного грамотнее своих собратьев, немного образованнее, немного более начитан… но, в конце концов, это вовсе не значит, что учение в корне изменило его орочью натуру.
— Саруман научил его учиться. Это дурно, по-твоему?
— Невежественный орк опасен. Орк, обремененный знаниями, опасен втройне.
— Саруман не наставлял его ни жестокости, ни воинским умениям, ни искусству кровопролития… напротив — учил целительству и медицине, Келеборн… что в этом может быть опасного? Это одно из самых мирных и сострадательных людских занятий.
Эльф желчно усмехнулся.
— О нет! Не медицине, Гэндальф, вернее, не просто медицине — а
— Доверять Саруману или нет — позволь, я решу это для себя сам, Келеборн. А для Гэджа он не только наставник и воспитатель, он — человек, заменивший парню отца и мать. Совсем не дело было в присутствии Гэджа говорить о нем… в таком тоне.
