Должно быть, у волшебника был совсем уж растерянный вид, потому что Шмыр как-то разом мучительно побагровел, виновато смахнул осклизлый грибок с изуродованного лица и, отвернувшись, поспешно заковылял прочь. Гэндальф мысленно попросил у него прощения. «Дурень бесчувственный! — с досадой сказал он себе. — Не мог держать себя в руках, старый пень! Прости, старина… я, конечно, не должен был втягивать тебя в это дело и заставлять возвращаться в Замок, но, по-видимому, это действительно — единственная возможность…»
Мало-помалу окружающий туман светлел; не рассеивался, а именно светлел — наступало утро. И, наверное, оно всё-таки наступило — где-то там, над туманом, в четырех ярдах над головой Гэндальфа; здесь же, внизу, с восходом солнца стало едва ли веселее: та же серая, чуть колышащаяся муть, однообразная и тоскливая, застилала всё окружающее — справа, слева, спереди, сзади, сверху и даже снизу: порой волшебник не видел собственных ног, что было довольно-таки неприятно. Кроме того, болото медленно, но явственно начинало оживать; Гэндальф и Шмыр прошли, должно быть, около двух миль в глубину топей, и волшебник с цепким неприятным холодком в груди отметил, что здесь было уже отнюдь не так тихо, безжизненно и мертво, как там, у границы с лесом. Болото жило какой-то своей, непонятной, пугающей, скрытой от посторонних глаз жизнью. Оно дрожало и шевелилось, издавало странные, невнятные, жутковатые звуки: хрипло чавкало, клокотало, мурлыкало, ворчало, бурлило и отхаркивалось; однажды откуда-то издалека, из плотной желтоватой пелены донесся не то тоскливый приглушенный рёв, не то низкий утробный стон. Гэндальф старался убедить себя, что эти звуки издаёт сама трясина, и вытряхнуть из головы навязчивые мысли о местных, явно не симпатичных обитателях, о которых упоминал Радагаст, — но его не на шутку разыгравшееся воображение не желало подчиняться увещеваниям рассудка. Что-то неладное и нездоровое чувствовалось в окружающей обстановке, волшебник настороженно вглядывался в окружающие его мутные белесые волны тумана, и порой ему начинали мерещиться маячащие впереди неясные тени, выступающие из пелены бесформенные телеса, чьи-то серые уродливые морды, — но тут же наползали новые и новые слои испарений, и всё исчезало.
Внезапно Шмыр остановился. Гэндальф тоже замер, встревоженный его неестественной позой, и услышал — на этот раз совершенно отчетливо — слабый плеск и шипение где-то в тумане слева от себя. Бледно-серая масса величиной с крупную собаку надвинулась из мглы; волшебнику на секунду показалось, что он различает рыхлое, словно вздутое, покрытое жесткой щетиной белесое брюхо и пучок тонких, беспрерывно шевелящихся гибких ног (щупалец?), но тут из трясины накатил очередной вал испарений, и видение — если это было видение — бесследно исчезло, рассосалось в тумане. Вновь послышалось приглушенное шипение — на этот раз с другой стороны, сзади.
— Кто это? Шмыр! — окликнул волшебник: ему стало как-то очень не по себе. — Кто это был?
Шмыр произвел глоткой несколько невнятных звуков: «Ы-ы-а… Ы-ы-хх…» — потом пошарил где-то под рубахой и выудил маленькую деревянную баночку: её содержимое представляло собой темную и едкую пахучую мазь. Взяв немного снадобья на палец, Шмыр растер его по одежде, потом передал баночку Гэндальфу и пояснил знаками, чтобы волшебник последовал его примеру. Гэндальф сделал это не без некоторого внутреннего сопротивления, ибо загадочная мазь по своему цвету, запаху и консистенции до ужаса напоминала жидковатый навоз. Тем не менее это странное средство как будто подействовало; во всяком случае, «пауки» (или что там скрывалось в тумане), хоть порой и напоминали о себе тоскливым шипением, но на глаза больше не показывались. Впрочем, «пауки» были далеко не единственными обитателями болот: по временам над головами путников бесшумно проносились неясные тени, а тишина разбавлялась не то глухим взрыкиванием, не то пьяной отрыжкой, доносящейся из тумана, хотя существо, издававшее эти странные звуки, во плоти не явилось ни разу («К счастью!» — не уставал думать Гэндальф). В темной воде тоже шевелилось что-то зеленоватое и пялило из глубины бледные выпуклые гляделки, а в траве прятались цепкие ползучие тварюшки, по склонностям и характеру напоминающие пиявок, и никакая шмырова мазь ни малейшего впечатления на них не производила.
