К югу от холмика местность была пусть низменная и болотистая, но без гнетущего колорита первого отрезка пути: справа и слева тянулись вполне обычные мшистые кочки и озерца, заросшие осокой и рогозом, в недрах которого, вероятно, можно было отыскать и утиные гнезда, а на берегах — съедобные корешки. Потом начался лес, невысокий, редкий, словно бы изможденный: сухие, изогнутые, искривленные, точно скорченные судорогой деревья жалобно поскрипывали в сырой полутьме — казалось, они отчаянно взывают о помощи, страдая от неизбывной и мучительной, непонятной ходячим существам боли. Под ногами чавкало; еще год-другой, думал Гэндальф, и болота доползут и сюда, к этому чахнущему лесу, который, очевидно, тоже чувствовал их приближение — и стенали, и корчились несчастные деревья, обреченные на медленную смерть в ядовитой болотной топи, и жаловались магу на свою горькую безжалостную судьбину. Гэндальф физически устал от этого леса, на душе его было тяжело: он, волшебник, очень остро чувствовал этот страх, эти страдания, это нежелание умирать в мертвенных объятиях подступающей трясины, и испытывал глухую ярость пополам с тягостным чувством человека, стоящего возле постели безнадежно больного друга…
Шмыр продолжал все так же спокойно и неустанно ковылять впереди. Он был далек от магии и не слышал в шелесте листвы и шепоте леса этих отчаянных жалоб и мольбы о помощи, за что Гэндальф готов был, пожалуй, ему позавидовать. Калека вообще как будто мало обращал внимания на происходящее, погруженный в свои неведомые мысли, и по-прежнему был молчалив, закрыт и непонятен… «Видишь ли, — говорил Радагаст, — сдается мне, Шмыр не совсем здоров: у него нечто вроде, гм, расщепления сознания, я бы так это назвал. Темная магия Крепости изуродовала не только его тело, она искалечила его душу, и Замок не отпускает его — ни ныне, ни присно… Одна часть Шмыра страшится Дол Гулдура безумно и жаждет бежать с этих проклятых болот, но другая его часть по-прежнему живет Замком… подпитывается его чародейством, как дерево подпитывается соками земли: Крепость необходима ему, как горькому пьянице необходима доза губительного хмельного зелья. Я вовсе не хочу сказать, что Шмыр способен на заведомое предательство, что он поведет тебя через болота с определенным намерением выдать охране — просто в решающую минуту он может, гм…»
«Струсить?»
«Скажем так — подпасть под влияние Крепости… которое там, в центре Силы, будет невероятно сильно. Вот поэтому мне и не слишком нравится твоя затея, Гэндальф».
Она мне тоже не особенно нравится, сердито думал Гэндальф, но ведь никто и пальцем не шевельнет, чтобы явиться в Дол Гулдур и выяснить наконец, что там происходит, так что придется мне суетиться самому…
Неожиданно Шмыр остановился.
Дорогу путникам преградила невысокая изгородь из неошкуренных жердей и врытых в землю бревен потолще — она тянулась далеко в обе стороны, насколько хватало глаз, и терялась где-то в лесу. Впрочем, заборчик этот был поставлен скорее просто для обозначения границы, нежели с какими-то защитными целями, и преодолеть жалкое препятствие труда не составило: Гэндальф и Шмыр просто пробрались между неплотно пригнанными друг к другу жердинами. «Надо же, как все незатейливо», — с некоторым сомнением подумал волшебник.
Дальше, за изгородью, ничего не изменилось: продолжался все тот же сырой, унылый и болезненный лес. Но здесь Шмыр стал вести себя настороженно и с опаской: то и дело замирал на месте, прислушивался, оглядывался, поворачиваясь всем корпусом туда и сюда, как будто что-то выискивая среди деревьев. Вскоре впереди забрезжил просвет, и путники вышли на склон небольшого оврага — или, скорее, канала, по дну которого неторопливо текла небольшая темная речка.
Шмыр удовлетворенно хмыкнул и, обернувшись к волшебнику, показал знаками, что им надо спуститься вниз, к воде. Гэндальф не спорил. Овражек был глубокий и основательный; мутный, ржавого цвета поток, представший глазам лазутчиков, неторопливо нес свои воды на запад, к Андуину, тащил какую-то грязь, пену, желтоватые пятна, темные, непонятного происхождения массы, выглядел отвратительно — и пах соответствующе. Склоны рва были крутые, поросшие редкой травой и кустиками ивняка; над головой, как давно не мытый потолок, нависало тяжелое, свинцово-серое небо. Шмыр задумчиво посмотрел на него, поскреб пятерней подбородок под жалкой сивой бороденкой и заковылял вверх по течению — на восток.
