Крепость в Лихолесье полностью

Он возвышался на взгорье чуть в отдалении — исполинский, массивный и мрачный, словно могучий дракон, распластавший на земле гигантские крылья и презрительно наблюдающий за суетой копошащихся вокруг него ничтожных созданий. Тракт втягивался в ворота Крепости ровным серым полотном; по сторонам дороги пролегали глубокие дренажные канавы, наполненные водой. Над канавами были переброшены деревянные мостки; кое-где в этих овражках копошились люди и «козявки», расчищая дренаж и укрепляя стены, дабы не позволить извергаемым болотистой почвой излишкам воды затопить возделанные клочочки земли — поля и огороды. Откуда-то издалека, из низких каменных строений, находящихся в стороне от дороги, доносился грохот молотов и гулкий звон истязаемого на наковальнях железа — там располагались кузни. С другой стороны тянуло жаром печей и кисловатым запахом квашеной капусты: несколько «козявок» разгружали стоящую возле дверей овощного склада телегу с картофелем. По большаку туда-сюда шныряли, что-то тащили, куда-то бежали озабоченные и хлопотливые, как муравьи, снаги; мимо молодецки протопал отряд уруков, потом Гэдж увидел еще одного тролля — этот равнодушно волочил на повозке что-то исключительно громоздкое и тяжелое, понукаемый воплями и бранью суетящихся вокруг орков. «Козявки» — малорослые, щуплые, нескладные, шарахающиеся от солнечного света орки с длинными, чуть ли не до колен руками и кривоватыми ногами — вообще мелькали и там и тут. Они были визгливы, неугомонны, сварливы, многочисленны и исполняли в Дол Гулдуре самую грязную и черную работу, служили, что называется, каждой бочке затычкой («каждой заднице подтиркой», как говаривал Каграт), и являлись самой дешёвой и легко заменимой рабочей силой. Их даже не допускали в Замок — они ютились в бараках и землянках, кишащих паразитами, пропитанных сыростью и порой затапливаемых при подъёме воды; они всех боялись, всех ненавидели и всегда были биты, хромы и больны. Главными «боевыми силами» Дол Гулдура считались уруки, которых с малолетства обучали воинскому умению и искусству обращаться с оружием; они квартировали в казармах и помещениях Крепости, пользовались привилегиями начальственного состава и сами себя считали «сливками» и элитой, что и не упускали при малейшем удобном случае напомнить всем остальным. Частенько встречались и люди: желтокожие вастаки, темноволосые северяне, «соломенноголовые» роханцы в серых холщовых рубахах; нельзя сказать, чтобы у них был очень уж грязный, голодный и неухоженный вид, да и впечатления замученных непосильным трудом рабов они не производили, — и все же почти у всех был какой-то нездоровый, землистый цвет лица, ввалившиеся глаза и нездоровый румянец на щеках, многих сотрясал частый надрывный кашель — верный признак чахотки или какой-то иной легочной хвори, отнюдь не удивительной в этом царстве сырости и болезнетворных испарений. Эльфов заметно не было, но однажды Гэджу представилось, что вдалеке, на пороге кузни мелькнула коренастая фигура гнома, хотя он не мог бы утверждать этого с полнейшей уверенностью…

Черный Замок был окружён глубоким рвом, на дне которого поблескивала тёмная, затянутая зеленоватой плёнкой вода.

Миновав опущенный надо рвом подъёмный мост, Каграт и Гэдж прошли в ворота — в длинный и гулкий каменный тоннель, пробуравленный под надвратной башней. В стенах тоннеля под самым потолком виделись крохотные отверстия-бойницы, и Гэджу казалось, будто чьи-то пристальные взгляды, устремленные из этих оконцев, простреливают всех входящих-выходящих насквозь… несомненно, в случае нужды из этих бойниц беспощадно разили бы незваных пришельцев не только внимательные взгляды. Проход был перегорожен несколькими железными решетками, сейчас поднятыми; лишь последняя перегородка, на выходе из тоннеля, оказалась опущенной, в ней имелась небольшая, запертая на засов решетчатая дверца.

Каграт погремел по решётке кулаком. Откуда-то выскочил взъерошенный, встрепанный, неряшливо одетый урук и, глухо ворча, отомкнул запор на калитке.

— А, Каграт, сволочуга! Притопали наконец? Как погодка в Рохане? А это что у тебя за довесок? — он недружелюбно уставился на Гэджа жёлтым, как у кота, мутноватым глазом; в уголке его клыкастого рта скопилась коричневая короста, лоб был испачкан сажей, к кожаному нагруднику прилипли брызги не то яичницы, не то какой-то иной, более неаппетитной закуски.

— Фасад вымой, Угрых, — буркнул Каграт, — тогда и поговорим.