Крепость в Лихолесье полностью

— Не смогу, — процедил Гэдж сквозь зубы.

— Глоб! Ладно, не с-скули. Научишься. Я тебя научу, гуул раздери! — Каграт громко рыгнул в приливе воодушевления. — Я из тебя сделаю… настоящего орка, а не п-пршивую книжную крысу! Ш-шоб было что Визгуну предъявить… без вопросов. Завтр-ра же… и сделаю! П-понял? Дубина… — Он тяжело поднялся, сделал вперёд два нетвердых шага и тяжело повалился на свой лежак. — Спать давай, слышь! — рявкнул он на Гэджа. — С-спать! Я сегодня устал, как распоследний «крысюк»… — Он вдруг что-то сообразил, смахнул с полатей ворох тряпья и швырнул его Гэджу. — Вот тебе постель… ложись х-хде-нибудь там… на лавку. Параша возле двери, коли приспичит, с-смотри не промахнись! — Он заржал. Потом безвольно упал на лежанку и почти тотчас же захрапел, приоткрыв рот, разбросав по полатям могучие руки-ноги, распространяя вокруг себя целый букет сложносочиненных ароматов…

Гэдж, растерзанный впечатлениями, потерянно стоял посреди комнаты, глядя на спящего. Сколько же всего на него свалилось сегодня — болота, его сородичи, Каграт, гуулы, тролли, Чёрный Замок и эта мрачная, сырая, тёмная конура, где ему, по-видимому, отныне предстоит жить… И что же ему теперь делать? Что? Оставаться здесь с… отцом? И позволить Каграту «сделать» из него «настоящего орка»? Или все-таки попытаться улизнуть, вернуться в тот, оставшийся где-то за кольцом болот мир, где ему все так привычно и знакомо, где он провел пятнадцать лет своей жизни и где, в общем-то (он только сейчас с отчетливой прямотой начал это осознавать), он был так безмятежен и счастлив? О, Гэндальф, Гэндальф, в смятении думал Гэдж, где же ты, помоги мне, Гэндальф, как мне сейчас нужен твой совет, твоя поддержка, просто твоя твёрдая и надёжная рука… Скажи, как мне отсюда бежать? Как вырваться из этой мрачной дыры? Как просочиться сквозь стены, миновать запертые ворота, пройти мили и мили вражеских земель и проклятые топи, кишащие гуулами, и как при этом не дать батяне меня изловить?..

Тут Каграт как будто услыхал его мысли; храп внезапно прекратился, и в наступившей тишине орк произнёс — глухо, но свирепо, совершенно твёрдым и ясным голосом:

— Вздумаешь удрать — пеняй на себя! Поймаю и ноги отломаю, понял!

Гэдж понял. Молча взял брошенное ему тряпье, расстелил на широкой лавке, улегся, зарывшись лицом в вонючее шмотье. «Силы небесные, — промелькнула у него в голове неожиданная мысль, — да ведь он даже не спросил, как меня зовут!» Впрочем, он был слишком подавлен и обессилен, чтобы думать ещё и об этом; плотно зажмурил глаза и закрыл голову рукой, чтобы не видеть ничего вокруг и не слышать молодецкого папашиного храпа…

Эта ночь тянулась для него бесконечно.

Именно сейчас Гэндальфу пришлось пожалеть о том, что у него нет ни посоха, ни меча…

Орков оказалось не двое и не трое, а полдюжины, но двоих волшебнику удалось отшвырнуть к стене, а одного полоснуть ножом по горлу прежде, чем тот понял, что происходит… и все же перевес сил был не на стороне мага, потому что на вопли Шмыра из закоулков коридора набежали другие орки, а потом еще другие, а потом еще… Гэндальф отбросил их воздушным сгустком, расшвырял, как кегли, но потом из мрака, метя в затылок, прилетел камень и сбил волшебника с ног, и почти тотчас, не успел Гэндальф прийти в себя, появился он… Темный субъект в бархатном камзоле и плаще с капюшоном, под которым не видно было лица, вышел из-за угла и остановился посреди коридора, спокойно, с терпеливой презрительностью разглядывая свару — и веяло от незнакомца холодом и недружелюбием, и на пальце его поблескивало кольцо — оправленный в золото аметист — и исходила от этого кольца явственная угроза, тяжёлая, холодная сила, готовая убивать. Но хуже всего был не глухой капюшон незнакомца, не его брезгливая отстраненность и неумолимое бесстрастие, а то, что Шмыр, который до сих пор, закрывая голову руками, жалко ныл и корчился возле стены, вдруг бросился к этой темной фигуре и, поскуливая, судорожно прильнул к её ноге, будто верный пес, провинившийся и знающий об этом, но еще надеющийся вымолить прощение. И вот именно тогда Гэндальф понял, что сопротивление, в сущности, бесполезно…

А потом все вокруг провалилось в пустоту.

* * *

Он очнулся и некоторое время лежал неподвижно, позволяя царящему вокруг холоду завладеть каждой клеточкой его существа. Все его тело ломило, словно попавшее под телегу. Голова была распухшей, чужой, точно купленной по дешевке в лавке старьевщика, в виске пульсировала боль, к горлу подкатывала дурнота, во рту ощущался мерзкий привкус какого-то, видимо, отнюдь не лекарственного зелья… Волшебник чувствовал себя размокшим куском глины, мягким и бесформенным, яростно размазанным по полу чьей-то тяжелой лапой — тоненьким таким, местами исчезающим слоем.

Он медленно повернул голову и осмотрелся.