Что ж, ничего особенно ужасного Гэндальф не увидел… В полумраке подвала лицо Кхамула казалось странно бесплотным, прозрачным, почти призрачным, и при прямом взгляде на него представлялось белым размытым пятном с черными провалами глаз, в которых мерцали красноватые огоньки. Лишь боковым зрением можно было ухватить неуловимые развоплотившиеся черты: правильные, тонкие линии широких скул, брови вразлет, крупный прямой нос, твердый подбородок и гладкие темные волосы, характерные для восточных народов. Впрочем, Гэндальф не успел разглядеть подробности: Кхамул вновь укрылся под капюшоном, втянулся в недра своего одеяния, как черепаха под панцирь.
— Этого, я надеюсь, достаточно, чтобы вы не тешили себя ложными надеждами, Гэндальф?
— Я уже давно не тешу ложными надеждами ни себя, ни других, Кхамул, — спокойно заметил волшебник. В наружности назгула не было ничего особенно отвратительного или устрашающего, разве что голос его звучал слегка необычно… и тот жуткий, пронимающий до печенок вой, который заставлял Шмыра съеживаться и вжиматься в землю, как-то плохо вязался с обликом этого явно образованного, хорошо воспитанного и умеющего себя преподнести существа. Разве что назгулы издают эти ушераздираюшие звуки с помощью неких подручных инструментов, вдруг подумал Гэндальф, — чисто для устрашения невежд и создания нужного впечатления…
В дальнем углу помещения, за занавесом, вновь послышался негромкий шорох. Но виновником его, как тут же выяснилось, была вовсе не собака и не крысы.
Отдернулась черная кулиса, и в щель на секунду выглянуло лицо: нелепо скроенное, изрытое бороздами шрамов, обезображенное больным, выпученным глазом, выкатившимся чуть ли не на лоб… Шмыр. Калека опасливо осмотрелся, наткнулся взглядом на Гэндальфа — и так вздрогнул, точно его хлестнули розгой. Половина его жуткого лица мгновенно стала мертвенно-бледной, а другая — напротив, багрово-красной, цвета крепкого свекольного отвара, это было видно даже в полумраке подвала. Издав хриплый, булькающий горловой стон, Шмыр вновь поспешно нырнул за занавес, и оттуда донеслись глухие, отчетливые размеренные удары, будто калека в припадке самобичевания принялся биться головой о стену.
— Пхут! — сердито сказал Кхамул. — Ты еще здесь? Пхут!
Что это за имя такое — Пхут? — мимоходом подумал Гэндальф, это ведь даже не имя, так… брезгливое ругательство на орочьем языке.
Шмыр, постанывая, вновь выглянул из-за занавеса — он ёжился, кряхтел и скулил, подрагивая всем телом. Потом согнулся в три погибели и медленно, чуть ли не на четвереньках принялся пробираться вдоль стены, стараясь держаться подальше от Гомбы — жалкое, искалеченное, вконец затравленное существо: пес, впавший в немилость и нещадно битый, но не смеющий ослушаться хозяина. Лицо его было мокро от слез… Сейчас, в неверном свете очага стало видно, что калека закутан в серое шмотье, в котором Гэндальф после некоторого сомнения признал собственное дорожное одеяние. И плащ волшебника достался Шмыру, и пояс, и балахон, видимо, после обыска пожалованный холопу (в награду?) щедрой хозяйской рукой, и, вероятно, сапоги…
— Вы на Пхута-то не пеняйте, — ласково сказал Кхамул магу — таким тоном, словно речь шла о вещах само собой разумеющихся. — Конечно, если бы не он, наша беседа, возможно, и не состоялась бы… но, в конце концов, вряд ли он хотел намеренно вас подставить и предать в руки охраны, просто, э-э… обстоятельства оказались сильнее него. Там, в Башне, его держат, гм, ради потехи, выпускают иногда побродить по болотам, проветрить головушку… в головушке у него, видите ли, не все в порядке, подчас некоторые забавы… вернее, магические опыты могут вызвать весьма неожиданный результат. Временами может показаться, что положение комнатной зверюшки Пхута тяготит, но на самом-то деле он очень привязан к Замку — наверно, он даже сам не подозревает, насколько сильно…
