Гэдж выглянул в окошко. На плацу сейчас не было праздно шатающихся зевак — там строился отряд уруков: рослых темнокожих воинов, облаченных в одинаковые кожаные куртки-поддоспешники с изображением на груди чего-то круглого и багрового, издали напоминающего широко раскрытый глаз. Тяжелые сапоги громко топали по брусчатке, позвякивало оружие, побрякивали детали снаряжения… разводящий что-то коротко рявкнул — уруки слаженно, как один, развернулись на пятках, и отряд строем протопал в открытые ворота. Гэдж проводил их долгим взглядом: было в этом зрелище что-то невероятно мощное, неотвратимое и грозное, торжественно-завораживающее…
Он вздохнул.
Каграт проснулся поутру совершенно больным, вялым, каким-то серо-зеленоватым. Некоторое время, глухо хрипя и постанывая, метался по лежанке, потом перекатился на бок и сел, спустив ноги на пол, мрачный, как ночь, лохматый, осоловело-потерянный, с кислой опухшей физиономией. Почесал шевелюру, повёл вокруг мутными очами, влип взглядом в Гэджа и раздражённо всхрапнул.
— Сиди здесь, я щас! — Он поднялся и куда-то убрел, морщась и держась лапой за правый бок. И Гэдж вновь остался один, запертый в тесной каморке собственного смятения, тревог и унылых дум… по-видимому, надолго.
Интересно, спросил он себя, а что сейчас сделал бы воин Анориэль?
Скрутил бы Каграта морским узлом, хитрой выдумкой обвел вокруг пальца бдительную охрану, обрушил мизинцем крепкие стены крепости, раскидал врагов и ушел в светлое будущее — героем и победителем, любимцем удачи, не получившим ни единой царапины ни на теле, ни на душе. Ну да, ну да. Хорошо быть храбрецом без страха и упрека, живущим по незатейливым книжным законам в дурацкой вымышленной саге…
Гэдж сидел, маясь от тоски и безделья, и уныло смотрел в окно. Он был не смельчак и не герой — всего лишь чужак, невольник, пленник… жалкий и бесправный узник, ждущий приговора.
Внизу, на плацу, шли учения. На сей раз не для взрослых бойцов — по площади, дыша друг другу в затылок, чеканили шаг молодые орки, почти мальчишки, возрастом едва ли старше Гэджа. Младшая дружина… Повинуясь отрывистой команде наставника, они выстроились вдоль стены шеренгой и единым слитным движением обнажили оружие — простые короткие палаши. Наставник — коренастый, с отрубленным ухом орк, в черных волосах которого пробивались седые пряди — прошел вдоль строя, придирчиво разглядывая предъявленные клинки. Оружие двоих учеников ему чем-то не приглянулось, он за уши выволок их из строя, и они понуро потащились к стене, сели там на бревна и принялись приводить снаряжение в надлежащий вид. Остальные убрали палаши в ножны, рассчитались попарно, разобрали из корзины принесенные наставником деревянные мечи и, разойдясь по плацу, принялись упражняться в непростом искусстве боевого поединка.
Гэдж затаил дыхание.
Что и говорить, они были хороши, эти ребята! Они не топтались неуклюже на месте, не молотили впустую воздух, не тупо дубасили друг друга дубинками — они словно исполняли сложный и затейливый танец, скользили по плацу легко и свободно, не суетясь, не делая лишних движений, в равной степени отлично владея и мечами, и собственным телом. Гэдж поймал себя на том, что завидует им — их стремительности и ловкости, умению нападать и уходить от удара, тому, как просто и умело они обращаются с оружием, как атакуют, применяя какие-то хитроумные приемы, как строят защиту, отражая внезапные удары противника. Увесистые деревянные мечи с посвистом рассекали воздух, порхая вокруг сражающихся, точно невесомые былинки, летали в лихой завораживающей пляске, скрещивались друг с другом с негромким стуком, как костяшки замысловатой игры… Гэдж в волнении грыз коготь. А ведь он тоже мог бы быть сейчас одним из этих мальчишек, так легко и просто играющих с тяжёлыми (пусть и деревянными!) мечами, не боящихся боли, презрительно смотрящих в лицо грозящей опасности… ведь мог бы, мог! Вот как воспитывают подлинную отвагу и мужество, вот оно — истинное
Почему Саруман никогда не позволял мне взять в руки меч, вдруг спросил он себя. Не маленький и игрушечный, а вот такой — тяжелый, серьезный, почти настоящий… Почему?! Почему я до сих пор умею только бездарно марать бумагу, составлять какие-то вонючие снадобья да вправлять сломанные кости? Вот уж великое достижение, ничего не скажешь…
