— Повитуха? Нет! — На скомканной бородавчатой мордочке Трыша выразилось возмущение. — Гарбра — Мать Рода!
Шарки изумленно пошевелил бровями — но ничего не сказал. Обычно орочьи бабки и мамки сами справляются в таких случаях и отнюдь не стремятся допускать на свою территорию посторонних — видимо, случай произошел из ряда вон выходящий, раз понадобилась помощь пришлого лекаря. Не иначе занемогшая роженица приходилась грозной Матери Рода ближайшей родней — дочерью либо внучкой.
— Что ж, если припадок еще не закончился, придется, видимо, делать чревосечение… За жизнь матери не ручаюсь, но за плод еще можно побороться. Гэдж, бери свои снадобья…
— Мальчишку бабы к себе не пустят, — прогундосил Трыш, по-прежнему обращаясь к кончику носа. И добавил презрительно: — Не дорос.
— Мне понадобится помощник, — заметил Саруман.
— Найдутся помощники, у баб там свои лекарки есть. Ну, идем скорее, — он потянул Шарки за рукав.
Они уже вышли на порог, когда из-за ближайшего угла выскочил, спотыкаясь, тощий бородатый мужичок, рысцой приблизился к крыльцу, бесцеремонно оттолкнул Трыша, заступил Саруману дорогу. Мужичок был встрепанный, потный и взволнованный, руки у него тряслись, губы прыгали, глаза были квадратные, испуганные, умоляющие.
— Шарки, идем скорее! Там… Хорт помирает!
— Какой ещё Хорт? Я первый пришел, — злобно прогнусавил Трыш из-за его спины. — Меня Гарбра прислала.
Шарки на секунду остановился.
— Что там с Хортом? — невозмутимо спросил он. — От чего помирать вздумал?
Мужичок тяжело перевёл дух:
— Лежит. Стонет. В груди болит, говорит, мо́чи нет.
— Задыхается? Сознания не терял? Губы синие?
Мужичок смешался.
— Не терял… Вроде бы нет…
Саруман ободряюще похлопал его по плечу.
— Значит, все не так страшно, успокойся, дружище. — Он небрежно кивнул Гэджу: — Гэдж, вот и для тебя дельце нашлось. Иди разузнай, что там с Хортом. Грудная жаба, по всей видимости… Я приду при первой возможности.
* * *
Бородатый мужичок поглядывал на Гэджа с плохо скрытым неудовольствием — видимо, то, что Шарки отправил вместо себя какого-то мальчишку (да еще орка!), ему не особенно нравилось. Он то и дело досадливо вздыхал и что-то сердито бормотал у Гэджа за спиной — жаловался на вопиющую несправедливость происходящего в целом и на тяжкую бесправную долю пленника в частности…
Какой-то озорной демоненок словно подтолкнул Гэджа кулаком в плечо: он обернулся, исподлобья посмотрел на мужичка и, по-кагратовски приподняв верхнюю губу над клыками, издал негромкий, но очень свирепый и выразительный рык. Мужичок шарахнулся. Он вообще был невысокий и щупленький, и Гэдж внезапно подумал, что, пожалуй, мог бы сбить его с ног одним-единственным щелчком пальцев. Если бы захотел.
Оставшийся путь они преодолели во враждебном молчании.
Страдалец Хорт, полураздетый, лежал на лавке в одном из бараков, держался рукой за сердце и хрипло постанывал. Двое-трое «крысюков», окружавшие недужного, при появлении Гэджа неохотно расступились.
— А где Шарки?
— А нету. Дела у него. Этого прислал! — Мужичок-посланник со сдержанным раздражением кивнул в сторону Гэджа.
Среди пленников поднялся недовольный ропот:
— Не любят нас тут… орков охотнее лечат… а мы — так, расходный материал… пособие для оболтусов… сдохнешь — никто и не почешется…
Гэдж старался не обращать на это ворчание внимания, хотя оно зудело и зудело у него над ухом, назойливое, как комариный писк, втыкалось в кожу будто множеством раскаленных иголок. Он никак не мог развязать горловину сумки со снадобьями — пальцы стали какими-то непослушными.
Хорт страдальчески смотрел на него мутными ввалившимися глазами. Гэдж взял его за запястье. Пульс у Хорта был четкий, частый, и дышал он трудно и медленно, словно бы с осторожностью, точно каждый вздох причинял ему боль. Впрочем, запавших щек и посинения вокруг губ, свидетельствующего о слабости дыхания, как будто не наблюдалось.
— Давно прихватило? — спросил Гэдж.
— С полчаса назад, — неохотно отозвался один из пленников. А
«Сердечными каплями» называлась вытяжка пустырника и боярышника, настоянная на спирту, и некоторые из «крысюков» любили глотнуть таких капелек вечерком «для крепкого сна». Гэдж достал деревянную трубочку, приложил её к груди страдальца, чтобы послушать работу сердца. Кожа у Хорта была бледная, липкая от пота, и на то, что он просто пытается изобразить сердечный приступ в погоне за успокоительным снадобьем, дело отнюдь не походило.
Хорт едва слышно закряхтел.
— Жжет в груди… в боку… в руке… мо́чи нет!
Сердце его билось чуть учащенно, но вполне ровно — никаких посторонних шумов, которые говорили бы о его неправильной работе, Гэдж не уловил, как ни прислушивался.
— Зелья сердечного надо, — повторил один из «крысюков». — Капелек ему дай, полегчает.
— Не дам, — сказал Гэдж.
Мужичок-посланник набычился:
— Почему?
— С сердцем у него все в порядке.
— Да что ты понимаешь, орк! Шарки сам сказал, что это грудная жаба.
