— С-сволочь! — сквозь зубы, но вполне отчетливо произнес он. Раздался приглушенный вскрик, невнятный шум, глухой звук удара — видимо, Каграт в бессильной ярости отшвырнул мага прочь. Тесное помещение наполнилось звоном, лязгом и дребезгом, хряском бьющегося стекла — это посыпались на пол жестянки и склянки, которые рассвирепевший орк в бешенстве смахнул с верстака. «Старая сволочь! — со сдавленным, исполненным глухого исступления рыком повторил он. — Знал бы, что этим все закончится, еще в сарае Гнуса прирезал бы!» Затрещала какая-то рвущаяся ткань, с грохотом прокатилась по полу отброшенная пинком деревянная табуретка; злобные кагратовы сапоги тяжело протопали через горницу, учиняя по пути разбой и разрушения, давя, пиная и круша все, что попадалось на дороге, наконец направились к выходу. Громко бухнула о косяк рывком закрытая дверь.
И наступила тишина…
Не мешкая ни секунды, Гэдж выскочил из-под лавки.
Каморка выглядела как после погрома: скатерть со стола была наполовину сорвана, в углу вверх тормашками, задрав к потолку все четыре ножки, словно опрокинутый на спину жук-панцирник, лежала отброшенная табуретка. На полу тускло поблескивала неопрятная груда сметенного с верстака битого, ещё раз битого и яростно растоптанного стекла, из-под неё растекалась темная лужа какого-то снадобья, судя по запаху — валерианы… Гэдж отыскал взглядом Сарумана. Шарки, скорчившись, сидел на полу возле стены и осторожно ощупывал пальцами левую скулу, вид у него был помятый, в бороде и волосах запуталась какая-то труха, одежда пришла в разор и беспорядок. Под глазом медленно наливался сочным сливовым цветом свежий кровоподтек.
Гэдж подскочил к магу.
— Силы небесные! Ты в порядке?
— О, да, вполне… Не тревожься, Гэдж. — Шарки, болезненно кривя лицо, покосился на него исподлобья. — Дай мне воды.
Гэдж протянул ему чашу. Саруман сделал жадный глоток, потом, опираясь на руку орка, неловко поднялся и сел на ближайшую лавку, двигаясь так медленно и осторожно, точно все кости в его теле были фарфоровыми. Посмотрел на груду битого стекла под столом и на расползающуюся из-под неё вонючую лужу.
— Сейчас сюда сбегутся кошки со всего Дол Гулдура… Однако этот паршивец намусорил за собой, как свинья!
Гэдж в ярости сплюнул. Сгреб носком сапога осколки и битые черепки в аккуратную кучку.
— Стыдно признаться, — сказал он сквозь зубы, — но когда-то, лет пять назад, я всерьез мечтал о встрече с отцом: сильным, бесстрашным, справедливым, добрым… а на деле оказалось, что мой папаша — мерзавец, дикарь и отпетый разбойник, каких поискать! Грубая скотина! Привык все вопросы решать дубиной…
— Нет-нет, — Саруман, потирая нос, невесело рассмеялся. Обмакнул в чашу с водой чистую тряпицу, задумчиво приложил примочку к вспухающей скуле. — Ты зря так говоришь, Гэдж. Папаша твой по-своему очень даже неплох — ну, для орка, разумеется.
— Он просто законченная мразь!
— Отнюдь. Он просто незамутненный, чистой воды орк, настоящий, так сказать, образчик орочьей породы, нрава, духа и образа мыслей: хитрый, развязный, безжалостный, не обремененный никакими условностями… Пусть он в некотором роде дикарь, но я бы не стал вменять это ему в вину… в конце концов, отмой его от казарменного дерьма, облачи вместо этих звериных кож в бархатный камзол, обучи лицемерию и начаткам учтивых манер — и он станет ничуть не хуже какого-нибудь знатного разгильдяя с улицы Золотых Лепестков, ничем особо не интересующегося, ни к чему не стремящегося, ни о чем не радеющего, убивающего дни в праздности, охотничьих забавах и разгульных кутежах. Такого хлебом не корми, дай только вдосталь покуражиться да побряцать оружием…
— Одно дело — бряцать оружием, а совсем другое — пускать его в ход, — ворчливо возразил Гэдж, оставшийся при своем мнении. — Да отскобли ты вшивую кагратову шкуру хоть до блеска, все равно это его уродливую натуру ни на грош не изменит. И не помешает ему при случае учинить разбой, поглумиться над слабым и убить беззащитного… О многих «разгильдяях с улицы Золотых Лепестков» ты можешь сказать то же самое, а?
Саруман поморщился.
— О многих, Гэдж. С той лишь разницей, что они, как люди, причастные высшему свету, убивают, как правило, не своими руками.
— Конечно. Лапами таких вот Кагратов…
— Зачем? К их услугам все законы просвещенного общества. Да одной долговой кабалой можно задушить и погубить больше народа, чем это по силам сотне самых свирепых орков. — Маг бледно улыбнулся. — И не будем уже говорить о грабительских налогах «в казну», о разбойничьем мздоимстве, о произволе власть предержащих, о пристрастных судьях и продажных судах…
* * *
Среди ночи Гэдж неожиданно проснулся.
Горница была погружена во мрак, на столе горела единственная свеча.
Саруман сидел за столом, поставив локти на стол и подняв руки на уровень глаз, и меж его пальцев что-то голубовато посверкивало — что-то крохотное, как искорка или, скорее, светлячок — маленький, слабый светлячок, подобный тому, какой когда-то там, в подземелье, пытался зажечь Гэндальф.
Волшебный огонек.
