В проеме, скрестив руки на груди и широко расставив ноги, стоял рослый урук, незыблемый и бесстрастный, словно каменная глыба. Чтобы попасть во внутренний двор, следовало предъявить ему знак «Сирс» — особый ритуальный шрам под правой ключицей, свидетельствующий о том, что гость с честью прошел Посвящение и имеет право принимать участие в Выборе. У Сарумана не было ни шрамов, ни татуировок, но зато имелось деревянное колечко с бирюзовым камушком, которое он и показал стражу, и, столь же равнодушно, даже не взглянув на волшебника — с видом орка, которого ничем не удивишь, — страж отступил, освобождая дорогу.
Не успел Шарки пройти в ворота, как тут же кто-то крепко ухватил его под локоть.
— Хо! А ты что тут делаешь, старый? Никак тоже праздновать собрался?
Это был Каграт. Саруман его даже не сразу узнал: физиономия орка была старательно умыта, неизменный кожаный гамбезон тщательно отчищен, волосы расчесаны, убраны со лба и частью закреплены на затылке костяным гребнем. На скулах белели полосы краски, нанесенные размашистыми мазками — знаки каких-то особых отличий и боевых заслуг.
— У меня приглашение Матери Рода, — сдержанно пояснил Шарки.
— Ого! Старой вороны Гарбры? Старуха, что ли, на тебя виды имеет? — Каграт понимающе ухмылялся. — Или ты сам какую-нибудь старую каргу себе приглядел?
Орк явно пребывал в преотличнейшем расположении духа. Пока они шли по подвратному тоннелю, слушая гулкое, как отдаленный гром, эхо собственных шагов, Каграт, хитро кося на спутника глазом, выудил из-за пазухи красивое ожерелье из крупных, хоть и несколько неправильной формы голубоватых жемчужин, матово отсвечивающих в рассеянном свете. Это, пояснил орк, был подарок, который он намеревался вручить выбравшей его даме (а в том, что его выберут, Каграт ни на йоту не сомневался). Ну, самодовольно спросил он, что скажешь, нравится?
— Недурная цацка, — откликнулся Саруман. Интересно, где этот разбойник её раздобыл? — спросил он себя мимоходом. Бывшей обладательнице ожерелья, видимо, оставалось сейчас только посочувствовать…
В отличие от казарменного плаца, внутренний двор «женской половины» был не вымощен битым камнем, а засыпан мелким мягким песком. Обширный каменный колодец окружали серые крепостные стены, где располагались жилища орчанок, склады, поварни, «детские» и прочие помещения. Откуда-то тянуло запахом подгоревшего молока… Толпа орков, собравшихся на площади, шумела и волновалась; гости, потные и радостно возбужденные, громко переговаривались в ожидании начала праздника, собирались группками, бродили и толкались, хохотали и галдели; где-то небрежно позванивали оружием. Из дальнего угла донесся сиплый восторженный рев десятка луженых глоток: это некая кокетка на миг показалась в окне и швырнула в толпу свой «поясок стыдливости». За обладание им под окном возникла недолгая яростная свара.
Беспорядочный кагал, кипевший на площади, тут же жадно всосал Каграта и Сарумана, закружил их в водовороте толпы, растворил в шуме и круговерти знакомых и незнакомых орочьих физиономий, наконец вынес к стене, вдоль которой лежали бревна, чурбаки и стояли простенькие деревянные лавки. Все наиболее удобные скамьи были уже заняты, но Каграт бесцеремонно согнал с насиженных мест двух каких-то юнцов: один, завидев Каграта, ретировался споро и безмолвно, другой попробовал было огрызаться, но вожак так дружески и задушевно сказал ему: «Побереги силы, щенок, а то ведь, не приведи нелегкая, покалечу», — что он тоже решил не связываться. Каграт и Саруман уселись на лавку; в соседках Шарки оказалась рыхлая старуха-орчанка с оттопыренной губой, явно не из числа «невест» — она методично что-то жевала, поглядывая по сторонам из-под тяжелых век и время от времени меланхолично рыгая. Это была одна из наблюдательниц, следившая за соблюдением правил Кохаррана, и появление волшебника не вызвало у неё ни малейшего интереса: то ли орки были предупреждены о «почетном госте», то ли Шарки всерьез почитался тут за «своего», но на него почти не обращали внимания; иные даже приветствовали лекаря с неожиданной для орков учтивостью.
