Крепость в Лихолесье полностью

— Бабы… — медленно, с сожалением, повторила Гарбра. — Да. Бабы способны ценить чужую жизнь куда больше вас, мужиков. Ты воин, Каграт, ты умеешь причинять боль — но ты не знаешь, как от неё избавить. Ты умеешь убивать — но не можешь спасти. Ты умеешь отнять жизнь — но не представляешь, что значит привести в мир новую. Женщины населяют эту паршивую землю через боль и страдания, и вам, мужчинам, неведомо, сколько сил уходит на то, чтобы дать жизнь, сохранить её и стоять на её страже… Так пусть хотя бы твой сын научится это понимать.

Каграт угрюмо молчал — видимо, решил, что лучше не спорить; на лице его было ясно написано, что он остается при своем мнении и менять его не намерен. Впрочем, Гарбра и не ждала ответа; молча повернулась и, по-прежнему поддерживаемая хлипким старейшиной под руку, зашагала прочь — к деревянному креслицу, стоявшему на невысоком помосте у дальней стены.

* * *

Где-то размеренно, с расстановкой забили большие барабаны: бум-м… бум-м… Толпа, ленивая и неповоротливая, как большое животное, расползлась ближе к стенам, освобождая середину площади — наступало время для первой части Кохаррана: состязаний.

— Ты пойдешь? — спросил Радбуг у Каграта.

— Не сегодня, — проворчал вожак. — Сегодня лучники, ты же знаешь.

Действительно: первыми должны были показывать свое мастерство лучники, явившиеся на праздник с большими, старательно отполированными луками. Сопровождаемые приветственными возгласами толпы, они по одному выходили на стрельбище и, тщательно целясь, посылали стрелы в крохотную мишень, прячущуюся в углу площади — попасть в неё в сгущающихся сумерках казалось делом не из легких, но орки видели в темноте не хуже сов. Участникам предоставлялось три попытки, и особым шиком считалась стрельба навскидку, но таким уровнем мастерства могли похвастать немногие. У большинства насчитывалось по два, у некоторых — по одному попаданию, а тем невезунчикам, кому не удалось взять мишень ни разу, из толпы кричали: «Мазила! Косоглаз! Убирайся в «щенятник!», свистели и улюлюкали, зато победителей приветствовали частью восторженным, частью завистливым галдежом. «Невесты» пока публике не показывались; они собрались на открытой галерее, проходящей вдоль стены на уровне второго яруса, и, глазея оттуда на соревнующихся, отпускали в их адрес шуточки и комментарии, которые, как правило, к боевым умениям участников имели очень мало отношения.

Темнота сгущалась; Замок кутался в опускающиеся сумерки, будто в шаль. Из толпы вывернулся одноухий Рраухур, покрутился поблизости, словно кого-то высматривая. На его кожаной куртке поблескивали отчищенные до блеска и нашитые ровными рядами медные бляхи.

— Здорово, рожа, — сказал Каграт, — и ты, гляжу, задницу сюда притащил? А «щенков» своих на кого оставил?

Рраухур досадливо отмахнулся.

— Угрых там с ними остался. Ему все равно на Выборе ничего не светит.

— Они его там живьем съедят, твоего Угрыха, — проворчал Каграт. — И можно подумать, будто тебе что-то светит.

— Меня Тейха выберет, она обещала.

— Ну, начнем с того, что она это всем обещает…

После лучников настала очередь копейщиков. Им предстояло с некоторого расстояния пробросить длинное, специально утяжеленное копье сквозь ряд узких колец, отстоящих друг от друга на несколько локтей. Каграт тоже вышел «покидать палочку» и пробросил копье через три кольца, что, впрочем, было результатом весьма средним; некоторые пробрасывали копье через четыре и пять колец, а один здоровенный, исполосованный шрамами бугай изловчился «пробросить палочку» через полудюжину, и тут же был объявлен победителем. Впрочем, если это и прибавляло ему очков в предстоящем Выборе, то вряд ли значительно, ибо вкусы и сердечные привязанности капризных «невест» предсказать было невозможно, и у победителя шанс оказаться выбранным был лишь ненамного выше, чем у проигравшего.

На этом состязательная часть праздника — по крайней мере, на сегодня — и была завершена. Впрочем, Кохарран не заканчивался: на завтра еще планировалась вольная борьба, фехтование на мечах и метание ножей, в котором Каграт готовился особо себя показать, после чего должно было состояться и главное событие — Выбор.

Становилось уже совсем темно, и на площади зажгли десятки заранее приготовленных светильников, укрепленных на стенах и в расставленных там и сям железных треногах. В наступающей ночи вновь звонко ударил гонг — подошло время Большого Угощения. Гости расселись прямо на песке; крепкие внутренние двери распахнулись, и на площадь — наконец-то! — вступила процессия долгожданных «невест», приветствуемая многоголосым ревом, выкриками и воплями. Орчанки несли в руках деревянные блюда с хлебом и фруктами, за ними ковыляли снаги, нагруженные огромными подносами с жареным мясом и кувшинами с пивом и перебродившим вишневым соком — иные пития во дни Кохаррана категорически не приветствовались. Тех орков, которых наблюдатели уличали в нездоровом злоупотреблении, нарушении правил Кохаррана и неподобающих вольностях, попросту вышвыривали за ворота и отстраняли от участия в Выборе.