Крепость в Лихолесье полностью

— Её мелкому полгода только, где уж ей участвовать… По весне, может быть. — Махаар беззастенчиво протянула руку — её аккуратные коготки оказались выкрашены белой краской, — и с детской непосредственностью капризной красавицы, которой все позволено, потрогала пальцем саруманову бороду, чем-то приглянувшуюся ей необычайно — орки, как известно, подобным украшением похвастаться не могут. Шарки был настолько сыт и пьян, что даже не сразу решил, как к этому стоит относиться.

— Нравится? — спросил Каграт мрачно.

Махаар захихикала:

— Пушистая…

То ли орчанка пришла к выводу, что Саруманом стоит заняться поближе, то ли просто хотела подразнить Каграта — она плюхнулась рядом с Шарки на освободившееся место, обняла его рукой за плечи, привалилась к нему всем телом — и осталась сидеть, вздрагивая от беззвучного смеха, кокетливо поглядывая на орков из-под густых ресниц темными, зеленовато-карими лукавыми глазами. От неё пахло странной сладковато-кислой смесью пота, розового масла и чуть прогорклого свиного жира. Она была такая плотная, пышная и увесистая, а объятия её отличались такой завидной и непреодолимой силой, что у Сарумана разом затрещали ребра и заныли плечи…

— Ну-ну, — свирепо сказал Каграт, — не знал, что ты так тоскуешь по крысюкам… бородищей он тебя приворожил, значит, да? Может, ты теперь и в мужья его выберешь, не поморщишься?

— Вот возьму и выберу. — Махаар приподняла над острыми, подпиленными по последней моде зубками пухлую губу. — А тебе-то какое дело?

— Да никакого. Но я тебе, может, подарок припас. — Каграт сунул руку за пазуху и показал краешек припрятанного там ожерелья. — Хочешь?

— Нет. Впрочем, — Махаар изо всех сил старалась сохранять равнодушный вид, — покажи.

— Разумеется. После Выбора, дорогуша. Ага?

Махаар самодовольно посмеивалась, опустив ресницы, как шторку.

— Ну и наглый ты тип, Каграт. Пожалуй, не выберу я тебя… нет, не выберу. Быгрыха лучше выберу, он молодой, красивый… Он мне серьги с блестящими камушками подарит.

— Кого-кого? Быгрыха? — Каграт расхохотался. — Этого сопляка? Он не доживет до Выбора, клянусь портянками Гомбы!

— Почему не доживет?

— Потому что я так сказал. Потому что он — слишком глупый, сопливый и брехливый щенок, и слишком любит гулять по темным и сырым пустынным подвалам. Того и гляди поскользнется где-нибудь ненароком, расшибет себе маковку…

— Что, прямо так вот и расшибет — насмерть?

— Всяко может статься. Кто из нас заговорен от неприятностей… Ты, поди, уже и уруш этому Быгрыху поднесла, а?

Махаар не ответила. Но вдруг вскочила, осененная неведомой мыслью, многообещающе ущипнула Сарумана за щёку и, озорно сверкая глазами, исчезла в толпе. Каграт проводил её угрюмым взглядом.

— Ладная деваха, мясистая, подержаться при случае есть за что. Хотя провалиться мне в Удун, если я понимаю, что у неё на уме…

— Не топорщись. К ней, говорят, Шавах клинья подбивает, — вполголоса заметил Радбуг.

— И что?

— Ну, может, и ничего. Просто… для сведения. Исподтишка этот урод на любое паскудство способен, или ты не знаешь?

Каграт раздраженно зарычал.

— По-твоему, я боюсь Шаваха, что ли? Это он меня должен бояться, гад.

— А что такое уруш? — без интереса спросил Саруман, с трудом переводя дух. Любвеобильная Махаар помяла его так основательно, что ему требовалось время, чтобы прийти в себя. Отбивать у Шаваха его хорошо промасленную подружку он тем более ни малейшего желания не ощущал, и вообще подумывал о том, что пора убираться с праздника восвояси.

Он тут же получил ответ на свой вопрос, потому что Махаар появилась снова. В руках она держала большие венки, сплетенные из трав, цветов и колосьев.

— Держите, парни! Такие красавчики — и до сих пор без урушей! — Она с хохотом бросила по связке цветов Каграту, Радбугу и Саруману, тряхнула головой и, повернувшись на пятках, исчезла в толпе. Орки проводили её долгими озадаченными взглядами.

— И что все это значит? — спросил Шарки, разглядывая доставшийся ему «уруш»: он был сплетен из травы, в которую там и сям вкраплялись желтоватые цветочки пыльника, голубоватые метелки щетинника и твердые красные ягодки «болотного глаза».

Каграт покосился на него сердито.

— Пока ничего. Это просто знак… типа она кого-то из нас выбрать собирается, глаз на нас положила, в общем. Да ты не дергайся… Она может двадцать штук таких венков раздать, наобещает всем… а выберет-то все равно одного кого-то. Если, конечно, ты вообще до Выбора доживешь.

— А что, можно и не дожить?

— Да всякое случается, — небрежно отозвался вместо Каграта Радбуг. — Одарит этак «невеста» добра молодца венком, а в день Выбора он и не является, лежит где-нибудь в канаве со сломанной, скажем, ногой, если не шеей. «Женихов», видишь ли, тут куда больше, нежели «невест», так что «невесты» и сами рады всякую шушеру отсеять.

— Ну да, — проворчал Каграт. — Развлекаются бабы так, ясно? Парней дразнят, а заодно проверку на прочность устраивают. Сумеешь дожить до Выбора без потерь — значит, действительно достоин быть выбранным… Впрочем, тебя-то, может, и не тронут: ты же все-таки лекарь.