Так проходили годы и годы; наконец весть о постигшем Прекрасную Деву несчастье достигла и тех отдаленных краев, где странствовал отвергнутый Менестрель. И он понял, что любовь не погибла… Содрогаясь от ужаса, он поспешил в мрачный, известный дурной славой лес, где, по слухам, обитала могущественная колдунья — и умолял старуху силою волшебства вернуть его возлюбленной красоту и здоровье. «Хорошо, — ухмыляясь, сказала злобная ведьма, — я дам тебе лекарство, и красавица твоя выздоровеет, но запомни: в тот день, когда она поднимется с ложа, ты ослепнешь… Ноги твои обратятся в кривые корни, руки станут сучковатыми ветвями — и сотни лет ты будешь стоять на обочине дороги безмолвным древом, живя лишь сердечной тоской да былыми воспоминаниями. Согласен ли ты принести ради своей любви такую жертву, певун?» «Я согласен», — онемевшими губами произнес Менестрель, и все случилось по слову колдуньи: он принес Деве лекарство, и бледные щеки недужной порозовели, и через несколько дней — о, чудо! — она встала на ноги и вышла погулять в сад. И не могла понять, почему в шепоте листвы молодого клена, выросшего под её балконом, ей чудится смутно знакомый голос и слышится давно забытая, когда-то преподнесенная ей в дар нежная баллада о неразделенной любви…
Раз в два-три дня, закрыв вечером двери для посетителей, Гэдж уходил в Лабиринт.
Ему теперь не приходилось спускаться в подвалы — Шмыр показал ему другой проход в Лабиринт, в одной из дальних кладовых. Гэдж пробирался туда с мешком, в котором лежали кое-какие припасы — мыло, свечи, сало, сухари, снадобья, иногда — мех с молоком; нажимал на скрытый в полу рычаг, отворял потайную дверцу, ставил принесенное добро в условленное место в стенной нише и забирал записку, в которой Гэндальф просил его принести в следующий раз то или это. Гэдж старался выполнять эти просьбы по мере возможности.
С началом осени Шмыр совсем перестал показываться на глаза. Впрочем, Гэдж этому скорее радовался, нежели огорчался: титулованный калека был не из тех, с кем орк жаждал бы расшаркиваться при встрече и которого вообще хотел бы лишний раз видеть. Куда более удручающим казалось отсутствие вестей от Сарумана и вообще с юга; впрочем, судя по тому, что «официального» объявления о начале мора так и не было сделано, хворь удалось остановить где-то в порубежье. Хотя подвоз провианта с южных земель практически прекратился, и вся Крепость сидела теперь на урезанном пайке; если так пойдет и дальше, невольно думалось Гэджу, то через месяц-другой в Замок нагрянут не только осенние холода, но и голод…
Но прошло время — и в один прекрасный день, утомленная прогулкой, Дева прилегла отдохнуть под молодым кленом. И в полудреме к ней явилось видение: скромный Странствующий Менестрель в потертых одеждах, поющий в дворцовых чертогах дивную песнь, посвященную первой и единственной любви… И Дева все поняла.
И, воротившись с прогулки, велела срубить злосчастное дерево под корень и сжечь в печи до последней щепки, дабы вырвать из своего сердца и навеки уничтожить не только самого Менестреля, но и самую память о нем.
