— Я… не знаю. Но вы должны были хотя бы спросить… узнать мое мнение… А вы решили всё за меня! Как будто я… пустое место! Юродивый! Орк! И как… как я вообще после всего этого могу тебе верить?
Гэндальф порывисто подался вперёд, коснулся кончиками пальцев его плеча.
— Гэдж…
— Что? Что — Гэдж? — Орк вскочил. — Я уже пятнадцать лет Гэдж! И что?
Внутри него все переворачивалось. Ему хотелось швырнуть кружку с остывшим чаем в смущенное лицо мага, затопать ногами, расшвырять по сторонам убогий скарб, броситься вон из этой тесной крысиной норы, устроить истерику — как можно более глупую, неуместную и безобразную. Почему-то все вдруг навалилось на него разом — отъезд Сарумана, нападение Шаваха, предательство Гэндальфа; точно каменный свод над его головой затрещал и обрушился ему на плечи тоннами и тоннами сырого камня, придавил его к полу, навек похоронил в стылой тьме — мёртвого, одинокого, изломанного, раздавленного вусмерть.
Гэндальф тоже поднялся и стоял, как-то сгорбившись, опустив плечи — близкий и одновременно отстраненный, точно отделенный от Гэджа стеклянной стеной. В жидком свете свечи, установленной в глиняном черепке, маленькая сырая келья казалась наполненной толпой жутких, постоянно меняющих очертания теней.
— Для тебя это действительно важно? — помолчав, негромко спросил волшебник. — Иметь подлинник, а не копию?
Гэдж медленно опустился на лавку, обхватил голову руками. Ему казалось, будто кто-то бесцеремонно запустил ему в затылок огромный черпак — и неторопливо перемешивает, перемешивает его мозги, как закипающую кашу…
— Важно, — прохрипел он. — Даже не для меня…
— А для кого?
Гэдж не успел ответить.
Свеча погасла.
Долгий, глухой, тоскливый вой донесся из чернильного мрака. Он начался на низкой, басовой ноте, но с каждой секундой становился выше, пронзительнее, нестерпимее, ввинчивался в уши, словно бурав. Гэджу и раньше частенько доводилось слышать в Замке нечто подобное, но никогда — так сокрушительно, так страшно, так
Тишина была оглушительной, как раскат грома.
Гэдж трясся всем телом. Он внезапно обнаружил, что стоит на коленях, уткнувшись лицом во встрепанную бороду волшебника, и теплые, чуть дрожащие ладони Гэндальфа крепко зажимают ему уши. Маг обнимал Гэджа и прижимал к себе, поглаживая по голове, слегка покачиваясь всем телом из стороны в сторону — так успокаивают испуганного ребенка… Зубы у орка стучали по-прежнему, но он поспешно отпрянул, отстранился, стыдясь своего смятения, своей такой неожиданной, прохватившей его насквозь судороги ужаса. К счастью, в кромешной тьме Гэндальф не мог видеть его лица; волшебник прерывисто вздохнул и что-то невнятно пробормотал, потом в темноте негромко стукнуло огниво: раз, и другой… Полетели искры, показавшиеся во мраке ослепительными, трут вспыхнул, и Гэндальф вновь засветил потухшую — будто от страха! — оплывшую свечу.
Тьма нехотя отступила — не рассеялась, но расползлась, тяжело осела в углах. В мерцающем свете воскового огарка лицо волшебника — желтовато-белое, как пергамент — бледным пятном выступило из мрака. Он держал ладони над пламенем свечи, словно намеревался не то защитить, спрятать дрожащий огонек от холода и тьмы окружающего мира, не то просто согреть руки этим жидким, слабым и неуверенным теплом.
Гэдж только сейчас ощутил, что в каморке действительно стоит мертвая стужа — будто в промерзшем насквозь погребе морозной зимой.
— Не пугайся. Мы находимся прямо под Башней, Гэдж. — Голос Гэндальфа звучал глухо; лицо его разом как-то осунулось, постарело, лоб, блестящий от испарины, прорезала глубокая, как шрам, вертикальная складка. — Для нас с Траином подобное не в диковинку…
