Она была Прекрасная Дева, знатная и богатая. Надменная, беспечная, как мотылек, окруженная сонмом воздыхателей и поклонников. Он — Странствующий Менестрель, все имущество которого состояло из лютни и поношенного дорожного плаща, слишком бедный и скромный для того, чтобы притязать на богатство Девы и её красоту; лишь однажды робкой и нежной песней он отважился поведать Деве о своем тайном чувстве. Он не рассчитывал на участие и не получил его; и, осмеянный, в грусти покинул королевство и долгие годы странствовал в дальних краях, топя безответную любовь в мутных водах реки забвения…
Гэджу даже не хотелось перечитывать написанное.
Видимо, это была не очень хорошая идея — вновь взяться за перо и выдавать на-гора какой-то унылый душещипательный бред. Но над Дол Гулдуром висел холодный осенний дождь, и делать Гэджу, по правде говоря, было особенно нечего — в такую погоду ждать наплыва посетителей, к счастью, не приходилось.
Менестрель не ведал о том, что вскоре с его возлюбленной приключилась беда. Норовистая лошадь оказалась тому виной — и неудачное падение навеки приковало Прекрасную Деву к постели. Её покинули и красота, и здоровье, и беспечное счастье. Тело отказалось ей служить, и ни богатство, ни знатность уже не приносили калеке утешения, и гордыня её оказалась бессильна перед отчаянием, и толпа легкомысленных поклонников в одночасье рассеялась, как туман, оставив её на растерзание равнодушию и тоске…
Да — на Дол Гулдур медленно наступала осень.
Ночи становились длиннее и холоднее, дни — короче и серее, темнело быстро. «Козявки» подготавливали к зиме продовольственные и дровяные склады; в окружающих Дол Гулдур лесах не смолкал перестук топориков и глухое б́у́ханье тяжелых колунов, угольные ямы под слоем торфа дымили денно и нощно, с севера и востока тянулись обозы с зерном, рапсовым маслом и вяленой рыбой. Праздники закончились, наступило скучное сентябрьское однообразие: дни перетекали один в другой, почти не отличимые друг от друга, как капли воды. Каграт на горизонте не появлялся — то ли он оказался в числе избранных счастливчиков на Кохарране, то ли его отослали из Замка с каким-то поручением, то ли вообще прирезали где-нибудь в пьяной драке — в любом случае Гэджу было глубоко на него наплевать. Вертихвостка Вараха, кажется, действительно выбрала Мэйхура и даже вроде бы супружеской жизнью была вполне довольна — но это не мешало ей при встрече строить Гэджу глазки и кокетливо скалить заостренные зубки. Каким-то загадочным образом она попадалась Гэджу на глаза постоянно, делал ли он обход территории, шёл на вызов к недужному или тащил дрова со склада — Вараха почти обязательно витала где-то неподалеку, то с корзиной белья в руках, то с ведром собранной на огороде моркови или лукошком ягод. Обольстительно-беззастенчивая, чувственная, дразнящая, она будила в Гэдже некое томительное волнение, смешанное со смущением, он хотел её видеть и не хотел одновременно, и при случайных встречах старательно отводил глаза, неизменно ощущая себя полным дурнем.
