Крепость в Лихолесье полностью

Они с Гэджем бросились обратно в Убежище, ворвались в тесную темную келью. Шмыр лежал, разметавшись на жалкой постели, руки его были бессильно раскинуты, рот беспомощно раззявлен точно в немой мольбе, снулый застывший глаз слепо таращился в темноту — и не надо было ни лихорадочно трясти бедолагу-гнома за грудки, ни щупать пульс у него под подбородком, ни подносить зеркало к губам, чтобы понять, что Шмыр окончательно и безнадежно мертв…

— Силы небесные! — пробормотал Гэдж.

На страшном, изрытом шрамами лице Траина застыло выражение нестерпимого ужаса. Взгляд его единственного глаза, выкатившегося чуть ли не на лоб, был устремлен куда-то в дальний угол — и в свете поднесенной свечи каменная кладка в этом месте чуть поблескивала, словно подернутая изморозью. Что Шмыр там увидел, в этом тёмном углу? Что почувствовал? Что его убило?

В каморке стоял холод. Неподвижный. Мертвый. Кладбищенский. Матёрый холод старого забытого склепа — плотный и слежавшийся, как давний сугроб.

Гэндальф побледнел. Рывком шагнул вперед.

— Гэдж. Он здесь.

— Кто? — прошептал орк. Но знакомый удушливый страх уже окутывал его, уже поднимался от пола, исходил от стен, сводил болезненным спазмом горло…

И в этот момент раздался Крик.

Но на этот раз он звучал не в отдалении, не над потолком, не где-то там высоко над головой — пронзительный, рвущий душу, надрывный вопль родился здесь, рядом, за ближайшей стеной — той, на которой поблескивала изморозь, той, от которой орка и волшебника отделяло едва ли три фута — за стеной, на которую в смертном ужасе был устремлен мертвый взгляд несчастного Шмыра! И на какое-то мгновение Гэдж тоже помертвел… Из легких его будто разом выжали весь воздух, к горлу метнулась тошнота, леденящий холод охватил с головы до ног, в голове помутилось — он проваливался в жадное черное жерло гнилого колодца, и там, внизу, его поджидала хищная звероподобная тварь, порождение ночного кошмара и чудовищной искаженности, и злобно сверкал из темноты её налитый кровью глаз: вздутый, желтовато-бурый, неестественно вывороченный, как у Шмыра… нет, он сам был Шмыром и корчился в агонии на груде грязных одеял; он тонул, задыхаясь, в горячечном мареве лихорадки, и тело его жгла злая крапива… или удары кагратова хлыста?; он висел на дыбе, истерзанный и беспомощный, и чья-то омерзительная физиономия гадко ухмылялась ему в лицо… Вопль назгула выворачивал его наизнанку, и Гэдж зарыдал; он бился головой о стену, захлебываясь собственным криком, готовый зарыться в камень, сойти с ума, умереть — прямо здесь и сейчас, лишь бы не слышать этого мерзкого, исторгнутого нутром Удуна воя, вскрывающего, будто кривым ножом, самые потаенные, самые болезненные нарывы его души, погружающего в вихрь своих и чужих чувств, ощущений, воспоминаний, страшных видений… «Не слушай, Гэдж! Не поддавайся ему! Ради Творца!» — ворвался в его дурнотный морок чей-то отчаянный шепот, но орк не мог справиться с собой, не мог заставить себя заткнуть уши, был сейчас над собой не властен, и Тьма застилала ему глаза, и руки и ноги стали чужими, непослушными, живущими своей жизнью, и ладонь его потянулась к кинжалу, висевшему на поясе, такому острому, такому удобному, жаждущему крови, крови, крови…

Кинжал обжег его руку, словно добела раскаленный. Гэдж вскрикнул.

Что-то — или кто-то — тут же отшвырнуло его в угол, и мир перед ним померк.

Все пропало — разом, точно перед глазами Гэджа упал плотный чёрный занавес.

— Gwanno! Gwanno lagor! — грянуло во тьме.

…Тишина.

Гэдж медленно приходил в себя. Он сидел в углу, скорчившись, словно раненный в живот, дрожа всем телом, всхлипывая и кулаками утирая текущие по лицу не то пот, не то слезы. Гэндальф стоял неподалеку, возле противоположной стены, как-то деревянно застыв, положив на стену обе раскрытые ладони — и странное золотистое свечение исходило от его чуть дрожащих, вжавшихся в камень пальцев — и впитывалось в невидимые по́ры, проникало в них, как проникают в толщу суровой горной породы теплые солнечные лучи.

Глаза волшебника были закрыты, и губы что-то шептали — быстро, сбивчиво, лихорадочно:

— Le uquen… alatholad… gwanno… le dangen…

Холод медленно отступал.

Голова Гэндальфа клонилась ниже и ниже; казалось, еще немного — и он упрется в стену лбом. Пальцы его впились в камень с такой силой, что побелели костяшки — волшебник будто пытался удержать на месте саму каменную твердь, не дать ей рухнуть, сдвинуться с места, не позволить тому, что таилось там, за стеной, прорваться сквозь щели и трещины ненадежной преграды и погрести под обломками крохотный, затерянный во тьме Лабиринта шмыров мирок. Или маг просто пытался удержаться на ногах сам?

Это был какой-то странный поединок сквозь толщу камня, незримый, но оттого не менее беспощадный и отчаянный… Ставкой в котором служила, кажется, его, Гэджа, трусливая и податливая душонка.