Время застыло, как стекло. Гэдж ощущал себя мухой, застрявшей в куске янтаря — в вечной неподвижности, неизменности, безвременье. Ему казалось, что это никогда не закончится…
Назгул — там, снаружи — молчал. Но сквозь гнетущую тишину внезапно порвался другой, едва слышный звук — не то шелестящий отрывистый шепот, не то приглушенный, торжествующий смех; потом все затихло…
***
…но Гэндальф ещё несколько секунд стоял неподвижно, точно боялся шевельнуться и перестать подпирать стену плечом, наконец отшатнулся, покачиваясь, схватился рукой за край стола, чтобы удержать равновесие. Чуть помедлил, шагнул вперед и тяжело опустился — скорее рухнул — на лавку. Откинул голову назад, прислонился затылком к стене и закрыл глаза.
— Он… ушёл? — пробормотал Гэдж. Его все ещё трясло.
Волшебник тяжело переводил дух.
— Он вернётся, — сказал он хрипло. — И, вероятно, не один.
Гэдж молчал. Ему казалось, будто чья-то рука, мерзкая, как паук, дотянулась до него из беспощадной тьмы и заползла под рубаху… нет глубже — к самому сердцу, стиснула его в кулаке, стремясь прекратить суетливое биение, сжала мёртвой ледяной хваткой. Орк посмотрел на свою ладонь — она горела, словно обожженная раскаленным железом. Алая полоса клеймом протянулась по коже наискось от запястья к кончикам пальцев.
— Что это? — пробормотал он. — Ожог? Откуда?.. Что я делал?
Гэндальф медленно повернул к нему голову.
— Ты не помнишь? Схватился за кинжал, — устало проговорил он.
— Зачем?
— А зачем обычно хватаются за оружие? Видимо, для того, чтобы кого-нибудь убить.
— Кого? — тупо спросил Гэдж. Мысли его ворочались в голове тяжело, точно заржавевшие шестерёнки. Кинжал почему-то валялся на полу под столом; Гэдж поднял его — он был уже не горячим, а едва тёплым — и уложил в ножны.
— Колдовская сила назгула чуть было не пробудила в тебе тёмную сторону твоего фэа, — после небольшой паузы пояснил маг. — И мне пришлось вмешаться, чтобы… этого не допустить. Н-да. — Он тоже посмотрел на свои руки, повернул их так и этак, пошевелил пальцами, точно желая убедиться в их целостности. — Теперь там, в Башне, известно, что я — жив. Или, по крайней мере, что в Замке прячется существо, наделенное Силой.
— Тебе нельзя было себя выдавать, — пробормотал Гэдж.
— Ты бы сам с этим не справился, — вяло возразил маг.
— Ага. Мне нужно было… не
— Так, — серьёзно подтвердил Гэндальф. — Хотя был способ и проще. Надо было сразу дать тебе поленом по черепушке, и тогда бы ты в любом случае сидел тихо.
— Ну, спасибо, — пробурчал Гэдж. — Гэндальф Серый, как всегда, невероятно добр и мудр.
Волшебник не ответил.
Поднялся, прихрамывая, точно не совсем доверяя собственным ногам, подошел к Траину и, чуть помедлив, легким осторожным касанием закрыл его единственный глаз.
— Помоги мне, Гэдж. Нужно… оказать ему последнюю услугу.
Тощее иссохшее тело Шмыра было почти невесомым; Гэндальф и Гэдж уложили его на лавке поровнее и поудобнее. Волшебник смочил тряпицу водой и умыл ею лицо гнома, странно просветлевшее и разгладившееся после смерти, сложил ему руки на груди. Орк не принимал в этом участия; он смотрел на жалкое, распростертое на лежанке изломанное шмырово тело, и что-то, отдаленно похожее на жалость, вдруг зародилось в его душе… Он представил, каково это: быть больным, одиноким, обездоленным и всеми презираемым, лишиться прошлого, семьи и дома, зависеть от милости собственного палача, которого смертно боишься и ненавидишь, прятать ото всех и вся свое болезненное уродство, ползать, подобно червю, в темноте, по сырым и холодным норам — и при этом найти в себе силы не стать вновь подлецом, не оказаться негодяем, уйти из этого мира с чистой совестью и сердцем, не отягощенным предательством. Гэджа бросило в жар — сочувствие, смешанное с ужасом и стыдом за былую неприязнь к Шмыру, вдруг остро стиснуло его сердце, он прикрыл глаза ладонью, глотая вставший поперек горла ком.
Гэндальф почтительно опустился перед усопшим на одно колено и склонил голову.
— Ты был добрым и благородным гномом, Траин, сын Трора, прожил жизнь с честью и достоин куда больших почестей, нежели мы можем тебе сейчас оказать. Но я клянусь у твоего скорбного ложа, что доверие, которым ты меня осенил, будет оправдано, твоя последняя воля — выполнена, и твое наследство передано адресату. Да будет так!
Он помедлил еще пару секунд, потом решительно поднялся.
— Я ухожу, Гэдж. Мне нельзя здесь оставаться… Больше меня тут ничто не держит.
— А, — Гэдж запнулся, — да?
«А как же я?» — хотел он спросить.
Ему стало нехорошо… Ты не можешь уйти, подумал он в ужасе. Не можешь… потому что Саруман — здесь! Потому что ошейник с него можешь снять только ты! Потому что… потому что я не в силах опять быть тут совершенно один! В этом проклятом Замке!
