Крепость в Лихолесье полностью

— А хоть бы и так! Ну ладно, я считаю тебя большой крысой, гордись! Это почти похвала, в нашей-то паршивой норе! — Он хрипло хохотнул, потом вновь смачно, с подвыванием зевнул и, опустившись на полати, встряхнул головой. — Леший! Что-то сморило меня за́раз…

— Нечистая совесть ночью спать не давала? — полюбопытствовал Саруман.

Орк смотрел осоловело.

— Нет, визгуны с их дурацкими поручениями. Ходы-выходы им внезапно потребовалось проверить, м-мать! А совесть у меня в печенке сидит, сам не знаешь? — Он потёр кулаками глаза, отчего стал похож на огромного неуклюжего младенца. — Слушай, я, пожалуй, и впрямь малость всхрапну… а ты давай дверь прикрой оттуда, снаружи, слышишь? Маурхар явится, пусть разбудит. Понял?

Он лениво стянул с ноги один сапог, упираясь в его пятку носком другого, начал было стягивать второй, но бросил это трудное дело на полпути; так, в одном сапоге, снопом повалился на лежанку и почти тотчас захрапел, приоткрыв рот и пустив с выпяченной губы капельку слюны. Надо же, сказал себе Саруман, как всё оказалось просто… ну, спасибо тому визгуну, по чьей милости Каграту пришлось провести бессонную ночь.

— Ладно, сладких грёз, спящий красавец, — пробормотал он вслух. — А большая крыса возьмётся за свои маленькие крысиные дела.

Каграт яростно всхрапнул во сне и, что-то пробормотав, перекатился на бок. Рука его, зарывшаяся в ободранную волчью шкуру, дрогнула, и сильные пальцы сжались, сгребая мех, точно чуяли под собой чье-то податливое горло.

Саруман огляделся. Кругом стояла тишина. Только во дворе под окном злобно рокотал на подвернувшегося снагу раздраженный урук: «Это ш-што такое? Это ш-што такое, я с-спрашиваю? Ты куда парашу выплескиваешь, с-сволочь, к-крысоед вшивый? Не заметил меня, значит, да, незаметный я такой, по-твоему? Хочешь, чтобы я тебе это ведро щас на башку надел, с-сука?»

Выждав ещё пару минут, Шарки склонился над Кагратом, нашарил на шее орка плотный кожаный шнурок и осторожно вытянул его из-под гамбезона. Ножом, найденным на столе, маг аккуратно отогнул край жестяного крючочка, на котором висел «сит», снял амулет, потом нацепил на крючок поддельный «эстель» и всунул фальшивку орку за пазуху. Дело было сделано… Спрятав добычу в загашник, волшебник взял бутылочку со снадобьем, брошенную Кагратом на столе, и поставил на её место другую, похожую, склянку — в ней было точно такое же болеутоляющее зелье, только без снотворного. Потом бесшумно вышел из каморки и плотно прикрыл за собой дверь.

Туман всколыхнулся. Что-то негромко скрипело в белесой мгле, слышался неторопливый топот копыт, какие-то невнятные погромыхивания и смутные голоса. Наверно, возвращались рабочие, призванные завершить не законченный накануне ремонт… Гэдж не прислушивался, не было у него сил прислушиваться, в ушах у него тоненько и противно звенело, точно в голове поселился злобный и очень назойливый комар.

— Эй, ты!

Убедившись, что до добычи им никак не добраться, гуулы рассосались вместе с ночной тьмой, но прорва к этому времени заглотила Гэджа почти до плеч. Он был едва жив: горло его саднило, лицо горело от укусов болотного гнуса, ног своих, повисших в вязкой стылой глубине, он и вовсе не чувствовал… Он еще не утонул только благодаря крепкой палке, которая якорьком цепляла его за переплетение болотных трав и не позволяла погрузиться в топь окончательно. Но долго так продолжаться не могло, Гэдж знал, что еще четверть часа или чуть больше — и трясина всосет его выше плеч, и тогда он, измученный и ослабевший, не продержится на поверхности и пяти минут.

— Чегой-то он молчит? — спросил над ухом чей-то писклявый голос. — Дохлый, что ли?

Гэдж с усилием заставил себя разлепить опухшие губы. Перед глазами его стоял туман — и вряд ли только болотный.

— Я не д-дохлый… В-вытащите меня…

— Надо же, — удивился писклявый, — не дохлый! Разговаривает.

— Ну и пусть разговаривает, — пробурчал другой голос, погрубее. — Чего это мы его вытаскивать должны? Ещё поговорит малость — и перестанет…

— Эй, вы! — раздался начальственный рык. — Чего встали? Работку бережем? Кто бревна за вас таскать будет — я?

— Да тут вон, — засуетился писклявый, — голова в болоте торчит.

— Ну и что? — пробурчал начальник.

«Действительно — ну и что? — вяло подумал Гэдж. — Мало ли в болоте торчит чьих-то голов…»

— Дак она того… разговаривает, — с сомнением произнёс писклявый. — И глазками лупает.

— Чё, может, шпиён?

Повисла тишина. Урук-десятник несколько секунд молчал — видимо, приглядывался, пытаясь рассмотреть Гэджа под слоем покрывавшей его болотной грязи. Что-то раздражённо проворчал под нос.

— Не, не шпиён… я, кажись, его знаю — это мальчишка Шарки. С-сучонок вшивый… Ты как сюда попал? — спросил он у Гэджа. Скорее брезгливо, чем с настоящим интересом.

Гэдж с трудом стряхивал какое-то нездоровое, овладевшее им сонное оцепенение.

— Я… заблудился, — прохрипел он. — Собирал немейник на болотах и… провалился… нечаянно…

— И давно ты тут торчишь?

— С… с вечера.