Да, амулет действительно изготовлен был из галворна и имел едва уловимый магический венец, видевшийся Саруману словно бы многоцветным радужным ореолом. Этот ореол дрожал и менял очертания, точно язычок пламени, то разгораясь ярче, то чуть меняя цвет, то свиваясь нитью — странной бесконечной нитью, за чьими извивами было трудно уследить: они переливались друг в друга, переплетались сложно и причудливо, создавая путаную волшебную вязь, не имея ни начала, ни конца. Как он тогда говорил Гэджу:
Саруман досадливо смахнул рукой стекающий по лицу пот. Ошейник жег его, как докрасна раскаленный, но Шарки отчаянно пробивался сквозь боль, словно через пылающее горнило, и ему казалось, что вот-вот он нащупает в заклятии слабое место. Радужная нить мерцала перед ним, указывая «дорогу», главное было — не потеряться, не заплутать в хитросплетениях заклятья, не сбиться с пути… Возможно ли создать «отражение», «зеркало», ухватить эту радугу в фокус и направить чары ошейника против него самого… или, скажем, просто использовать заклятие ошейника в качестве «линзы»? Прогнать через неё этот многоцветный спектр, собрать радугу в единый белый и ясный луч, а потом…
А потом в Башне, конечно, совершенно не обратят внимания на этот творящийся буквально под носом магический произвол… Ладно, леший с ними!
Сарумана обуял нездоровый азарт. Интересно, кто окажется быстрее — он, или вездесущие сауроновы приспешники?
Всё равно дело уже зашло слишком далеко…
Маг обеими руками взялся за ошейник.
Когда-то давно, там, в ущелье Туманных гор, он пытался нащупать ключевые точки запирающего заклятия и взломать их — но в тот момент ему совершенно не на что было опереться в своих попытках, не понять было сущность коварной магии, а сейчас структура сторожевых чар прояснялась, медленно проступала в глубине радужного свечения — так под лучом света сквозь тёмную толщу воды проступает то, что до сих пор было надёжно ухоронено и скрыто на дне. Колдовской ореол «сит-эстеля» был этим светлым лучом — он обнажал и проявлял остов заклятия, подсказывал магу верное направление, точно стрелка компаса, не давал свернуть с правильного пути, не позволял рассеять Силу впустую, неодолимо увлекал за собой…
И все же чего-то не хватало. Медленно, но верно Саруман распутывал нити заклятия, подбираясь к его сердцу — к основе; вот уже опали, как сухие листья, затейливые извивы, и лег перед магом упорядоченной системой срединный «узел», и показался сам «замо́к», к которому надлежало подобрать последний, самый важный, самый необходимый «ключик»…
Саруман вдруг понял, что не сможет этого сделать. Чего-то не имелось.
Чего? Белый маг не знал.
Он был уверен, что прошел магический путь, указанный амулетом, до конца — но что-то упустил, не заметил, какую-то крохотную деталь. Покровы были сняты, нити распутаны, и открылся защитный слой, зеленоватым светом вспыхнули проступающие сквозь металл ошейника сторожевые руны, и «замо́к», самое ядро заклятия предстало перед магом во всей своей первозданной красоте — вот только к этому «замку» не было ключа. Ни ключа, ни отмычки, совершенно ничего…
Саруман заскрипел зубами. С трудом укротил рвущийся из груди истерический смех.
Что он упустил?
Что?
Он вздрогнул и вдруг очнулся — от того, что кто-то яростно долбанул его молотком по плечу. Нет, не молотком, а клювом — перед ним на столе внезапно оказался Гарх, взъерошенный и испуганный; ворон так отчаянно щипал мага за плечо, царапал когтями за руку и тянул за бороду, точно от результатов этих усилий зависела его жизнь.
— Очнись… Да очнись ты! Саруман! Слышишь? Стучат. Стучат!
В голосе ворона был даже не ужас — настоящая паника…
Где-то под окном длинно всхрапнул конь. В дверь действительно кто-то властно загрохотал кулаком, — видимо, не в первый раз, — с такой силой, что крепкая створа заходила ходуном. Хворые и страждущие обычно так не стучат… Саруман вдруг заметил, что в каморке стоит мертвый холод — вероятно, от того, что погас огонь в очаге, а от стен словно бы исходила стужа, зимняя, гибельная, и поднимался от пола холодный удушливый страх, обволакивал все вокруг, как въедливый болотный туман.
