— Тут кто-нибудь есть? Чего не открываешь? — Он сердито уставился на ошеломленного Гэджа. — Я из прачечной, Вирен, напарник мой, чан с кипятком опрокинул, ногу обварил… — В глазах его его при виде бледного остолбеневшего мальчишки мелькнуло мимолетное сомнение. — Ведь ты тут теперь лекарь… так, что ли? Тебя звать-то надо?
Гэдж молчал. Почему-то мужичок своим яростным напором застал его врасплох, хотя, если подумать, ничего ни удивительного, ни тем более неожиданного в его появлении не было.
— Да, — пробормотал он. — Я… да. Лекарь. Меня надо звать. — Он попятился, спотыкаясь, стараясь не вспоминать про растворившегося где-то в темноте Гарха, дрожащей рукой взял со стола сумку с бинтами и лекарским инструментом, презирая себя за этот неуместный испуг, за смятение, растерянность и неумение мигом собраться с мыслями. — Я… сейчас. Иду.
…Когда-то давно, там, в Изенгарде, в другой жизни, когда Гэджу было лет восемь или девять, у него случилась очередная стычка с верзилой (да, он уже в одиннадцатилетнем возрасте был верзилой) Лутом, сыном медника, и парой его дружков. К позору Гэджа, выйти из той давней драки победителем ему не удалось; поверженный и разбитый, он долго сидел на берегу Изена, размазывая по щекам кровь из расквашенного носа, пытаясь промыть боевые раны и привести в порядок изорванную одежду. Но неутоленная обида и злоба требовали отмщения — и тогда Гэдж вернулся к дому Лута, подкараулил за углом его младшую пятилетнюю сестру, отобрал у соплюхи любимую, привезенную с ярмарки куклу, оторвал этой кукле расшитую цветными нитками голову и, упиваясь сладостью мести, зашвырнул тряпичный труп далеко в заросли крапивы. Девчонка убежала в слезах…
— Ты тотчас же пойдешь назад и отыщешь в крапиве эту несчастную куклу, — спокойно сказал ему Саруман, когда Гэдж наконец вернулся в Ортханк, и голос мага был холодным, бесстрастным, каким-то совершенно чужим. — Приладишь ей голову на место — сам, своими руками — и вернешь куклу хозяйке. С извинениями. Сестра Лута не в ответе за деяния своего брата. — И, чуть помолчав, добавил негромко, глядя сквозь ученика так, словно тот был прозрачным и состоял из воздуха: — Твой поступок меня очень разочаровал, Гэдж. Я не ожидал от тебя такого.
Лучше бы он надрал мне уши, оставил без ужина или велел высечь розгами на конюшне, думал Гэдж, чем смотреть на меня, как на пустое место, и бичевать этими вот ужасными словами: «Твой поступок меня очень разочаровал…» Он шмыгнул мимо учителя, не поднимая глаз, метнулся в свою каморку, бросился на постель и накрыл голову подушкой, но спрятаться от этой фразы было невозможно, она колокольным звоном гремела у него в голове и жгла куда больнее крапивы. Она горела в нем, как ожог — и тогда, когда он, как неприкаянный, мыкался по своей комнате из угла в угол, переживая случившееся, и тогда, когда тенью брел по улице, стараясь не попадаться никому на глаза, и потом — когда рыскал в траве за сараем, ища проклятую куклу, и когда негнущимися, исколотыми в кровь пальцами пришивал на место бессмысленно улыбающуюся голову, и когда — самое унизительное! — ходил в дом медника и, не отрывая взгляда от пола, лепетал перед всей семьёй едва слышные извинения. Раздирающие всё его существо стыд, смущение и раскаяние были невыносимы — и запомнились навеки, запеклись в душе плотной коркой, точно глубокий и уродливый шрам. Надо признать, Луту тоже изрядно досталось от отца, и он стоял в углу горницы, полусогнувшись и не пытаясь присесть на лавку — но его деяния никого не разочаровали, и потому он посматривал на Гэджа торжествующе, злорадно и даже чуть-чуть свысока.
Впрочем, перед ним Гэджу извиняться было не за что, и, уходя, Гэдж исподтишка показал ему кулак.
Вечером он сидел в библиотеке, корпя над тетрадкой, полной цифр, букв и нечаянных клякс, выполняя — или, скорее, пытаясь выполнить, ибо мысли его были далеки от счёта и письма — заданный к завтрашнему дню урок. Помаргивали на столе свечи, потрескивал в углу сверчок, едва заметно колыхалась занавесь в глубине помещения — башня всегда была полна неведомых сквозняков… Гэдж не удивился, когда распахнулась дверь, и в библиотеку вошёл Саруман, — маг нередко приходил по вечерам позаниматься с воспитанником, — но, наверно, никогда ещё Гэдж не ждал его появления с замиранием сердца, холодком в желудке и трепетом прочих живущих своей жизнью потрошков, и вовсе не из-за того, что сегодня ему не довелось преуспеть ни в учении, ни в бою.
— Я извинился, — буркнул он, глядя в пол, на стык между плитами, по которому бежал заблудившийся древесный жучок. Поднять глаза на мага по-прежнему было выше его сил. Как и вновь услышать его ровный, бесцветный и отчужденный голос:
Но в голосе Сарумана, когда он заговорил, не было холода:
— Я знаю, Гэдж. И рад, что ты нашёл в себе силы самостоятельно разрешить эту неприятность.
