Сам генерал Измайлов так говорил об этих наказаниях без всякого стеснения и даже гордился ими: «…Хотя люди наказывались телесно и бывали на некоторых рогатки и железа, но могут ли сии наказания или употребление железных вещей назваться строгими и истязательными, когда первые (то есть телесные наказания) производились человеколюбиво и соответственно винам каждого, для единого только страха, а последние (то есть рогатки и другие «железные вещи»), по легкости их, служили только к воздержанию от пьянства, буйства, побегов и прочих поступков и, следовательно, совсем не безвинно. Да сего и по здравому рассудку быть не могло, ибо не должно быть действия без причины… Я предоставляю всякому на рассуждение: где же в государстве не приемлется исправительных и побудительных мер к повиновению каждого установленным властям, обузданию пороков, пресечению разврата, молодости свойственного, и, словом сказать, к поселению во всех, колико возможно, доброй нравственности? И неужели сии меры, во всем согласные с действиями моими, без которых при таком большом количестве людей, какое находится у меня во дворе, и обойтись никак не возможно, суть бесчеловечные истязания, как наименовали сим изречением клеветники, пославшие на меня всеподданнейшую просьбу?..»
Измайловским дворовым людям строжайше было запрещено вступать в браки. Измайлов считал, что у него есть экономическая причина для запрещения дворовым людям жениться: он говаривал, что «коли мне переженить всю эту моль (т. е. дворовых), так она съест меня совсем».
Когда генерал был в отлучке, его имением Хитровщина управляла некая госпожа Д-ва, любовница Измайлова. По своей прихоти она переженила некоторых из дворовых людей, одних – по желанию, других – насильно. Вернувшись, генерал рассвирепел и немедленно разлучил супругов, сослав их на разные заводы, и строжайше запретил им видеться друг с другом. Супруги Лебедевы любили друг друга и встречались тайком. На них донесли, и несчастный муж подвергся жесточайшему наказанию…
А вместе с тем следствие нашло, что на 500 человек дворовых в поместье Измайлова приходится сотня незаконнорожденных детей. Это были отпрыски как самого барина, прижитые им от крестьянок, так и следствие блуда между самими крепостными.
Николай Нагаев, незаконный сын Измайлова от дворовой девушки, до семилетнего возраста воспитывался в господских комнатах. За ним, как за настоящим барчонком, ходили кормилицы и няньки. Сам Измайлов признавал его своим сыном. Но потом Николай Нагаев был удален внезапно из барского дома и назначен писарем при канцелярии. С этих пор с ним обращались как с обычным дворовым.
Лев Хорошевский, тот самый мальчик, который отвечал Измайлову со страху, что собака лучше человека, был тоже незаконнорожденным сыном Измайлова от дворовой девушки. О нем сам барин говаривал: «Вот этот так настоящий мой сын». До девятилетнего возраста Лев Хорошевский, подобно Николаю Нагаеву, воспитывался в господском доме, но потом, как Нагаев же, по воле своего отца-барина, смешался с толпой прочих дворовых людей.
А еще Измайлов не хотел, чтобы его дворовые люди ходили в церковь. Трудно сказать, было ли всё это у Измайлова следствием вольнодумства или же следствием крайней его порочности.
Насчет вольнодумства современники сомневались: ведь вольные мысли берутся из книг, а книг у Измайлова сроду не водилось.
Истинно страшна была участь дворовых девушек, находившихся при господском доме в Хитровщине. Называли их «игрицами».
И днем и ночью все они были на замке, а в окна их комнат были вставлены решетки. Несчастных этих девушек выпускали из тюрьмы только для недолгой прогулки в барском саду или же для поездки в наглухо закрытых фургонах в баню. С самыми близкими родными, не только что с братьями и сестрами, но даже и с родителями не дозволялось им иметь свиданий. Если кто-то из дворовых, проходя мимо девичьей тюрьмы, кланялся бедным узницам, его нещадно секли.
Девушек было всего тридцать, и число это никогда не менялось, хотя сами девушки тасовались: впавших в немилость, потерявших красоту или здоровье изгоняли, заменяя молоденькими и свежими, часто – совсем детьми.
За малейшую провинность бедные девушки подвергались наказаниям не только розгами, но и плетьми, и палками, и рогатками.
За провинность, по мнению барина, более тяжкую их ссылали на суконную фабрику или на поташный завод. Такой расправе подвергались они за то, например, что повидались тайком с родственниками, или же за то, что на лукавый вопрос барина: «Не желают ли они совсем от него домой?» – простодушно отвечали, что очень того желают.
