Никитенко вспоминал: «Я помню ее уже лет сорока. Высокая, довольно полная, с грубым лицом и мужскими ухватками, она неприятно поражала резкими манерами и повелительным обращением. Жила она на широкую барскую ногу, хотя средства ее были невелики… Образование ее не шло дальше грамоты да умения одеваться и держать себя по-барски, сообразно тогдашним обычаям и моде. Претензий зато у нее было пропасть… Эта феодальная дама отличалась всеми свойствами деспота, обладателя нескольких сот рабов, но сама состояла в рабстве у своих дурных наклонностей. Бич и страшилище подвластных ей несчастливцев, она особенно тяготела над теми, которые составляли ее дворню и чаще других попадались ей на глаза. Мои воспоминания о ней ограничиваются годами моего детства. Но я живо помню, как она собственноручно колотила скалкою свою любимую горничную, Пелагею, как раздавала пощечины прочим, как другая ее горничная, Дуняша, с бритой головой по нескольку дней ходила с рогаткой вокруг шеи, как всех своих девушек секла она крапивой. Подобные вещи, впрочем, никого не возмущали: они были в нравах общества и времени».
Никитенко-старший несколько лет проработал у нее управляющим, но потом опять случился какой-то конфликт, и он был сослан в дальний Гжатский уезд Смоленской губернии, в деревню Чуриловка.
Но и там его обостренное чувство справедливости и желание помочь людям еще раз сыграли с ним злую шутку.
Он помог соседке-помещице Марии Фёдоровне Бедряге, которую вместе с дочерью запер на отдаленном хуторе злобный зять – казацкий генерал. Никитенко пишет, что его отец, «вообще склонный к романическим похождениям, охотно взялся им помочь. Он украдкой пробрался к месту, где они были заключены, свел дружбу с их сторожем, подкупил его и наконец был допущен к ним. После того он уже без труда вывел их из дома, где они содержались, усадил в заранее приготовленный экипаж и благополучно доставил в Писаревку», – то есть в поместье Марьи Фёдоровны.
Бедряга назначила Никитенко-старшего управляющим. Он взялся устроить Писаревку под условием, чтобы помещица, изрядно запутавшая свои дела, более ни во что не вмешивалась. И добился результата.
Но благодарности не получил! Увы, помещица недолго помнила об услуге, оказанной ей простым крепостным. «Властолюбивая барыня не могла выносить, чтобы кто-нибудь из окружавших ее действовал самостоятельно, хотя бы то было в ее собственных интересах. Ее терзала мысль, что управляющий ее держит себя слишком независимо, мало угождает ей».
Чаще и чаще выражала она свое неудовольствие, а когда управляющий решил оставить место, не выдала ему жалованье, обвинила его в злоупотреблениях и затеяла судебную тяжбу, до конца которой Никитенко-старший не дожил. «Странная эта была тяжба! С одной стороны: владелица двух тысяч душ, сильная богатством, связями, воплощенная спесь и произвол, с верным расчетом на успех, с другой: человек без общественного положения и связанных с ним преимуществ, опиравшийся только на свою правоту, и до того бедный, что часто не имел на что купить лист гербовой бумаги для подания в суд жалобы или прошения. Зато настойчивость была с обеих сторон одинаковая», – вспоминал Александр Васильевич.
Василий Михайлович Никитенко смог устроить своего десятилетнего сына в Воронежское уездное училище, где тот проучился три года. Но хотя он проявлял недюжинные способности, дальше учиться мальчик не мог, так как был крепостным. По этой причине в гимназию его не приняли. Юноша был так огорчен, что даже думал о самоубийстве.
Намерение свое он, к счастью, не осуществил и жил, зарабатывая частными уроками.
Он оказался в городке Острогожске Воронежской губернии, где стал участником собраний офицеров. На способного и очень умного молодого человека обратил внимание главный начальник 1-й драгунской дивизии, квартировавшей в Острогожске, генерал-майор Дмитрий Михайлович Юзефович, сделавший его своим личным секретарем и учителем своих малолетних племянников. «Мало-помалу я сделался у него своим человеком», – пишет Никитенко.
Юзефович активно покровительствовал Никитенко, он сделал его своим доверенным лицом и брал с собой в поездки – и всё это время молодой человек оставался крепостным графа Шереметева.
