Никитенко весьма колко описывает генералитет России того времени: «Уверенные в магической силе своих эполет, носители их высоко поднимали голову. Они проникались убеждением своей непогрешимости и смело разрубали самые сложные узлы. Сначала сами воспитанные в духе строгой военной дисциплины, потом блюстители ее в рядах войск, они и в управлении мирным гражданским обществом вносили те же начала безусловного повиновения. В этом, впрочем, они только содействовали видам правительства, которое, казалось, поставило себе задачей дисциплинировать государство, т. е. привести его в такое состояние, чтобы ни один человек в нем не думал и не действовал иначе, как по одной воле. В силу этой, так сказать, казарменной системы, каждый генерал, какой бы отраслью администрации он ни был призван управлять, прежде всего и больше всего заботился о том, чтобы наводить на подчиненных как можно больше страху. Поэтому он смотрел хмуро и сердито, говорил резко и при малейшем поводе и даже без оного всех и каждого распекал».
Однажды между генералом Юзефовичем и его крепостным подопечным произошла следующая сцена. Никитенко, позабыв свое крепостное положение, принялся строить планы на будущее и довольно неосторожно посвятил в них генерала, видя в Юзефовиче своего наставника. Он вспоминал: «Я с особенным одушевлением поверял ему свои планы. Генерал слушал, опустив голову. Внезапно губы его искривила насмешливая улыбка, и с них, вместо обычного привета, сорвалось едко замечание: напрасно, дескать, заношусь я так высоко, не имея на то ни нравственных, ни материальных прав. У меня в глазах потемнело: что это, злая шутка или горькая правда? Я был глубоко уязвлен, но ненадолго. Острая боль от неожиданного удара уступила место томительному колебанию. Непогрешимый, в моих глазах, генерал, конечно, был прав, я не только бесправный, но и бездарный. Все мои заветные стремления и мечты – одна игра самолюбия. Хорошо же: никто с этой минуты не будет больше вправе упрекать меня в том. Я сгреб в охапку свои книги и бумаги, бросился в кухню и с размаху швырнул всё это в пылающую печь, к великому изумлению повара-француза».
Потом, за вечерним чаем, в тот же день, генерал продолжал «с непонятным упорством» издеваться над юношей. А надо заметить, что Никитенко в тот момент исполнилось всего 15 лет. Он тяжело переживал случившееся. «Лютая тоска буквально съедала меня и в заключение свалила с ног. Я тяжко заболел…» – вспоминал он.
Юный Никитенко выздоровел, а вот Юзефович вскоре умер, совсем еще не старым человеком. Это был 1821 год. За его кончиной последовал новый удар: Никитенко нужно было содержать себя и свою мать, и он начал давать частные уроки, а затем открыл свою небольшую школу. Однако это было не вполне законно, ведь Никитенко был крепостным: «Меня только терпели, а я, собственно говоря, не имел никакого права учить, тем более заводить школу. Если мне это до сих пор сходило с рук, то только благодаря присущей нашему обществу готовности при всяком случае обходить закон».
Но другой учитель из зависти написал на него донос, и доносу этому был дан ход, тем более что закон был против Никитенко.
К счастью, к тому времени у Никитенко появились друзья в высшем обществе, ценившие его таланты. Они стали сообща добиваться того, чтобы граф Шереметев дал молодому человеку вольную. Но граф противился – и с этим ничего нельзя было поделать. Никитенко вспоминал о своем барине: «…граф Шереметев, как я узнал после, был очень ограничен. Все, чего я мог бы ожидать от него, даже не вдаваясь в идеализацию, было решительно ему недоступно. Он не знал самого простого чувства приличия, которое у людей образованных и в его положении иногда с успехом заменяет более прочные качества ума и сердца. Его много и хорошо учили, но он ничему не научился. Говорили, что он добр. На самом деле он был ни добр, ни зол: он был ничто и находился в руках своих слуг, да еще товарищей, офицеров кавалергардского полка, в котором служил. Слуги его бессовестно обирали; приятели делали то же, но в более приличной форме: они прокучивали и проигрывали бешеные деньги и заставляли его платить свои долги».
Но легко транжиря деньги на оплату долгов своих приятелей, граф упрямился и не желал дать свободу талантливому крепостному.
Лишь после того, как Никитенко избрали секретарем острогожского «Библейского общества» и он произнес речь на его открытии, – с помощью В.А. Жуковского и К.Ф. Рылеева Никитенко получил вольную.
А случилось это так: его речь напечатали и представили князю Голицыну. Тот заинтересовался автором и вызвал Никитенко к себе. Но это оказалось невозможным без предварительного разрешения барина – графа Шереметева. «Никогда еще, кажется, безусловная зависимость от чужой воли, присущая тому противоестественному и безнравственному порядку вещей, с которым я вступал в борьбу, не представлялась мне так назойливо-осязательно, как в том относительно мелочном обстоятельстве», – писал Никитенко.
