Насколько этично со стороны господ было давать своим крепостным образование, не давая им воли? Этим вопросом не раз задавались русские прогрессивные писатели-просветители. Герцен писал о погибшей в неволе талантливой крепостной актрисе: «Бедная артистка!.. Что за безумный, что за преступный человек сунул тебя на это поприще, не подумавши о судьбе твоей! Зачем разбудили тебя? Затем только, чтоб сообщить весть страшную, подавляющую? Спала бы душа твоя в неразвитости, и великий талант, неизвестный тебе самой, не мучил бы тебя; может быть, подчас и поднималась бы с дна твоей души непонятная грусть, зато она осталась бы непонятной».
Увы, осознание своей страшной судьбы, своей бесправности отравляло жизнь многим крепостным интеллигентам. Однако немногие оставили нам свои воспоминания по вполне объективным причинам.
Елизавета Водовозова пересказала споры, происходившие между ее ближайшими родственниками. Ее бабушка, помещица Гансовская, порой говорила:
– Как это обидно, что для нас, помещиков, нужно какое-нибудь тяжелое горе для того, чтобы мы сделались людьми…
– Да не всех этому и горе научает, – отвечал ей Николай Григорьевич, – наши помещики глубоко убеждены в том, что только они одни люди, а крестьяне – скоты и что с ними как со скотами и поступать надо.
Подобные рассуждения злили его невесту – Александрину Гансовскую, и та начинала доказывать, что крестьяне действительно часто поступают как скоты, приводила примеры, как они зверски убили того или другого помещика, как надули, обокрали и т. д.
– А от кого ты всё это слышишь? – возражал ей Николай. – От тех же помещиков! Но тебе небезызвестно, как они до смерти засекают крестьян, до какой нищеты доводят их! Что же удивительного, что крестьяне зверски убивают своих тиранов.
А то, бывало, с сердцем прибавлял: «Удивительно, Шурочка, что в тебе, именно в тебе, так крепко засела крепостная закваска! С раннего возраста ты воспитывалась в институте, крестьяне лично не сделали тебе ничего дурного, ты еще и теперь ребенок, жизни совсем не знаешь, а рассуждаешь как заправская помещица!»
Правы были оба: активное проявление недовольства крестьян действительно выражалось в виде поджогов, убийств и физических наказаний помещиков и их управляющих. На эту тему в народе было сложено немало пословиц: «Мужик-дурак: ты его кулаком, а он тебя топором», «Мужик не ворона, у него есть и оборона!», «Панов много таких, – не перевешаешь и до Москвы», «Были были, и бояре волком выли».
Статистика по убийствам помещиков отрывочная и неполная.
Так, в 1838 году в данных Министерства внутренних дел есть сообщения о трех убийствах помещиков и управляющих имениями, а жандармерия зафиксировала восемь. Так же разнятся данные и за 1844 год: 7 и 23 соответственно, в 1855-м – 16 и 39, включая покушения на убийство.
В 1836–1854 годах было 75 случаев покушений на убийство. Убийств помещиков было с 1835 по 1854 год – 144 случая.
Всего, по данным Министерства внутренних дел, с 1838 по 1851 год было совершено 125 убийств и 69 покушений, а по данным III Отделения за тот же период – 227 убийств и 102 покушения.
В.Н. Курдюмов. Разгром помещичьей усадьбы. 181
В 1873 году русский статистик Евгений Николаевич Анучин опубликовал результаты анализа материалов Тобольского приказа о ссыльных, однако он не фокусировал внимание на преступниках, осужденных за убийство помещиков. И цифры, которые он приводит, тоже разнятся. Так, в одном случае Анучин указывает, что с 1835 по 1841 год за убийство помещиков были сосланы 288 мужчин и 92 женщины. Но в другой главе он пишет, что за 1835–1846 годы было осуждено 473 мужчины и 146 женщин. Возвращаясь к этому вопросу и говоря о 1835–1843 годах, он называет разные числа: в первый раз – 368 и 149, а во второй – 298 и 1195.
В советское время исследователи тоже предпринимали попытки на основе делопроизводства центральных учреждений составить статистику убийств крестьянами помещиков. Удалось обнаружить 50 убийств и покушений на убийство помещиков и управляющих за 1796–1825 годы и 207 – за 1826–1849 годы.
И это при том, что властям делались известны далеко не все случаи покушений или телесных наказаний помещиков, так как о неудавшихся покушениях многие предпочитали молчать. Во-первых, чтобы не ронять собственный авторитет, а во-вторых – так как вскрылись бы причины этих расправ, из-за которых на самих помещиков могли быть заведены уголовные дела.
Но даже эта далеко не совершенная статистика показывает, что убийства крестьянами помещиков были далеко не единичными случаями. Это была реальная опасность для правящего класса, и эту опасность власти не могли не учитывать. Выделяли два основных мотива: убийства из корысти и месть. Первые совершались с целью ограбления, а вот вторые были актом отчаяния. Крестьяне убивали своих господ, когда уже были не в силах терпеть их жестокость и самодурство. Нередко в этих случаях убийцы сами сдавались властям.
