Если землевладелец упорно и усиленно прибегал к порке крепостных, они в ответ могли и выпороть барина. Так, например, случилось в 1840 году в Новгородской губернии, где крестьяне наказали батогами своего барина Головина. В Рязанской губернии крестьяне побили помещиков Саханова, Беттихера, Шинковского, Лихарева… Случаев было больше, но далеко не всегда помещики жаловались, опасаясь быть высмеянными. Так, исследователь Повалишин приводит рассказ о том, как крестьяне Рязанской губернии выпороли кнутом в 1856 году некоего помещика, из фамилии которого он называет лишь первые три буквы: «Нас…»[31].
Прозвище «поротого камергера» получил статский советник, камергер Пётр Андреевич Базилевский (1795–1863) – помещик Хорольского уезда Полтавской губернии, принадлежавший к той же, киевской, ветви рода Базилевских, что и погибшие в селе Турбаи помещики. Он был самодуром и садистом. Своих крестьян он нагружал непосильной работой и на наказания не скупился.
Б.В. Покровский. Расправа крепостных крестьян с помещиками. 1937
Устав от издевательств, крестьяне ночью явились в господский дом, вытащили барина из постели и отвели в конюшню, где примерно наказали арапником. А потом заставили описать все произошедшее и расписаться в том, что барин никаким способом преследовать их не будет.
Два года спустя Базилевский попытался вне очереди сдать своих палачей в солдаты. Один из будущих рекрутов недолго думая отправился к уездному предводителю дворянства, рассказал об имевшей место порке и предъявил расписку барина.
Базилевский стал посмешищем. История дошла до самого императора. Николай I приказал осрамленному Базилевскому отправиться за границу и не возвращаться оттуда до особого указа.
Мемуаристка Водовозова рассказывала, что недалеко от поместья ее матери находилась усадьба, принадлежавшая трем сестрам, девицам Тончевым – Милочке, Дие и самой младшей Ляле, прозванным «три грации» или «стервы-душечки». Младшей было уже под сорок лет, а старшей за пятьдесят.
Две старшие сестры «до невероятности» любили побои и экзекуции: за самую ничтожную провинность староста в их присутствии должен был сечь провинившихся мужиков и баб, а обе они сами так часто били по щекам своих горничных и крепостных вышивальщиц, да так сильно, что те нередко расхаживали со вспухшими щеками. К тому же они были невероятно скупы и к дворовым своим относились бесчеловечно: «в жалобах на своих помещиц крестьяне постоянно упоминали о том, что они не только разорены, но и «завшивели», так как бабы не имеют времени ни приготовить холста на рубаху, ни помыть ее». Но все же не было никакой возможности разжалобить «трех граций» и обратить их внимание на «горе-горькую долюшку» крестьян. Далее Водовозова пишет: «Убедившись в этом, крестьяне стали пропадать «в бегах», проявлять непослушание сестрам, устраивать им скандалы. Однажды они поголовно наотрез отказались выйти на барскую работу не в барщинный день; власти посмотрели на это как на бунт против помещицы, и их подвергли весьма суровой каре.
Как-то раннею осенью все три сестры возвращались домой с именин часов в двенадцать ночи; они ехали в тарантасе с кучером на козлах. Было очень темно, а им приходилось версты четыре сделать лесом; когда они проехали с версту, они были окружены толпою неведомых людей: одни из них схватили под уздцы лошадей, другие стягивали кучера с козел, третьи вытаскивали из экипажа сестер. Кучера и Лялю перевязали, завязали им рот и оттащили в сторону, не дотронувшись до них пальцем за все время последовавшей расправы. Дию сильно выпороли, а старшую, предварительно сорвав с нее одежду, подвергли жестоким и позорным истязаниям. Узнать лица нападавших не было возможности, так как на их головах, насколько могли рассмотреть сестры, когда те наклонялись над ними, были надеты мешки с дырками для глаз, а несколько слов, которые были ими произнесены, указывали на то, что у них за щеками наложены орехи или горох. После расправы нападавшие набросили на Милочку сорванную с нее одежду и оставили лежать на земле, а сами разбежались. Ошеломленные барышни не могли кричать. Наконец младшей как-то удалось избавиться от повязки, стягивавшей рот, и она начала звать на помощь. Долго ее крики оставались тщетными; наконец один помещик, возвращавшийся ночью домой с тех же именин, на которых присутствовали и сестры, проезжал поблизости места их «казни», услышал крик, и только вследствие этого несчастным не пришлось заночевать в лесу.
