Эта фраза врезалась юноше в память, и в зрелом возрасте Желябов создал революционную организацию, стал террористом и организовал успешное покушение на императора Александра II, подписавшего манифест о свободе крестьянам.
Из огромной массы судеб беглых крестьян, кончивших свои дни в Сибири, выделяется история крестьянина Николая Шипова, осуществившего побег и сумевшего выбиться в люди. Свою автобиографию он представил в конце 1863 года в Императорское Русское Географическое общество, которое присудило за нее автору серебряную медаль.
Родился Николай Николаевич Шипов в 1802 году в Выездной слободе близ города Арзамаса Нижегородской губернии. Был он крепостным помещика Салтыкова, но происходил из зажиточной семьи. Шипов вспоминал: «Отец мой был помещичий крестьянин; имел хорошее состояние; занимался торговлею скотом, для чего ежегодно ездил в Симбирскую и Оренбургскую губернии за баранами. Он был человек грамотный, начитанный; пользовался почетом и уважением». А кроме того Шипова-старшего барин сделал в деревне бурмистром, то есть старостой. Многие бы воспользовались представившейся возможностью для личного обогащения. Помните, у Некрасова: «У бурмистра Власа бабушка Ненила починить избенку леса попросила…»? Но Шипов-старший был не таким, как Влас: обирать односельчан ему не позволяла совесть.
Шипов писал: «Эта должность, завидная для других, ни мне, ни отцу моему не нравилась: во-первых, потому, что наши торговые дела требовали частых отлучек отца из дому, а тут надо было постоянно находиться в слободе; во-вторых, потому, что при взыскании оброка невольно приходилось входить в неприятные столкновения с крестьянами и наживать себе врагов. К тому же отец постоянно опасался, как бы не подпасть под гнев помещика и не подвергнуться какому наказанию. При нашем помещике, человеке довольно взбалмошном, это случалось нередко.
Например, однажды в 1820 году, – не припомню, по какому случаю, – помещик прислал к моему отцу из другой вотчины крестьянина с приказанием посадить его на цепь и кормить однажды в сутки по фунту черного хлеба, впредь до нового распоряжения; при этом было объявлено отцу, что если узник убежит или его будут лучше кормить, то с отца строго взыщется. Приковали мужичка цепью к стене в нашем старом доме и одного человека приставили его караулить; есть же из человеколюбия отец приказал давать узнику довольно. Прошло с полгода. Отец отлучился ненадолго из дому по торговым делам. В это время узник бежал. Донесли помещику, который немедленно и приказал взять с отца 7000 рублей штрафу. Чрез несколько времени бежавший крестьянин был пойман; но деньги остались, разумеется, у помещика».
В обязанности старосты или бурмистра входил сбор оброка. Андрей Парфёнович Заблоцкий-Десятовский писал о том, что оброк мог собираться двумя способами: «…Оброк, назначаемый помещиком, уплачивается: а) или общим итогом, за круговым ручательством всех; в таком случае богатые платят за бедных; или б) каждый крестьянин вносит за себя отдельно помещику. В таком случае, если крестьянин занимается промыслом на стороне, помещик требует с него оброк вперед: «принеси, говорит он ему, деньги и бери паспорт; я так не верю». Для зажиточных это ничего; но бедные всегда берут вперед у подрядчиков своих деньги, платя им огромные проценты – до 15 % в месяц».
Шипов-старший был человеком порядочным и добрым. Доходило до того, что он из своего кармана платил барину оброк за неимущих крестьян. Сам барин в деревне не показывался, он предпочитал жить в Петербурге на широкую ногу и постоянно нуждался в деньгах. Оплачивать его прихоти вынуждены были крестьяне, которым он то и дело увеличивал размер оброка. Дошло до того, что на каждую ревизскую душу падало, вместе с мирскими расходами, свыше 100 рублей ассигнациями оброка. Это были огромные деньги. Сравните: за два рубля можно было купить хорошую жирную курицу или утку, гусь стоил 2 рубля 50 копеек. Хотя, конечно, при светской жизни в Петербурге барин легко мог спустить эти деньги очень быстро: модное платье обходилось не менее 75-ти рублей, а если добавить все сопутствующие расходы, то выход в свет обходился рублей в 150–180.
Богатые крестьяне могли уплатить столь большой оброк, но были и такие, что еле сводили концы с концами. «Тогда делали раскладку оброка на богатых и зажиточных плательщиков. Таким образом выходило, что, например, мы с отцом платили помещику оброка свыше 5000 рублей асс. в год; а один крестьянин уплачивал до 10 000 рублей», – пишет Шипов. Иногда бурмистру даже приходилось занимать деньги под проценты, чтобы выплатить оброк барину. Если же вдруг крестьяне не могли выплатить оброк в срок, то барин срывал злость на бурмистре: грозил посадить в смирительный дом или сослать в Сибирь на поселение.
