Неберджаевская – станица знатная. И дорога к ней не сонная: за два часа наблюдения – три конных обоза по десять-пятнадцать телег, колонна из четырёх грузовиков с жандармами в сопровождении двух мотоциклеток. Четыре раза туда-сюда прорысил конный патруль. Всё румыны. С высоких обзорных холмов въезд контролировали два ДОТа, посредине укреплённый КПП с колючкой от леса до реки, глубже – две полные линии траншей. Понятно, что перед этим – минные поля.
– Смотрите, товарищ старший лейтенант!
Пичуга притащил сорванный со столба фанерный щит с натрафареченным:
«ВНИМАНИЕ – ПАРТИЗАНЫ! Строго воспрещается для мирного населения, а также военным появляться в запретном районе. Всякий, кто появится в запретном районе или зоне, будет расстрелян».
– Молодец! Умница. Шигирёва и Гаркушу ко мне.
– Мы здесь, командир! – Копоть и Живчик как черти из-под земли.
– Значит, партизаны точно есть, и мы смело работаем под них. Берём «языка». Немца. Румын для нашего Пичугина – что мёртвый.
– Копоть, ты же на ихнем базарил? Ну, с тем боровом тогда! – подсуетился Живчик.
– Звякало держи. Я на молдавском. И то пять слов из шести – матерные.
– Короче, нужен только немец. Мы здесь наблюдаем до девятнадцати-ноль-ноль. После отойдём за холм. Похоже, дождь ещё вернётся, а вот здесь, по карте, полевой стан должен быть. Думаю, сейчас пустошь, но какие-никакие стены. Сверяем часы: девять тридцать семь.
В каждом поселке на Кубани всегда есть заовражная-заполойная-заречная-залужская улицы. Улицы, отделённые оврагами-речками, а главное, желанием жить не под наблюдением местной власти. Просто босота, охотники-рыбаки, отсидевшие за дело и по ошибке. Имелась такая улица и здесь.
Самые крайние хаты – босота. Давно не белёные, в рыжих пятнах навозных подмазок, плоские крыши, чёрные от старости, с выпирающими из-под слежавшегося камыша рёбрами стропил. Даже плетни разжиженные, хорошо, что подпираются сухим репейником.
А вот четвёртый домик очень даже ухожен. За высоким забором сад, позади коровник, две мазанки-сарайки. И собака лает солидно, хриплым басом. За час по двору несколько раз промелькнула гладкая моложавая бабёнка. Мужик-то где? И детей, судя по развешанному белью, нету.
Под взглядом Копоти серая кавказская овчарка рычала, но пятилась. Потом трусливо тявкнула и, поджимая хвост, угремела цепью за сарай. Откуда только нервно подскуливала. Копоть, прихватив приставленные к стене вилы, пошёл за ней.
Живчик бесшумно распахнул дверь:
– Здравия желаем, хозяюшка!
– И вам не хворать.
Как быстро люди успевают рассмотреть и оценить друг друга? Живчик в черноте большущих, длинноресничных глаз как перед доктором разделся. Типа, так всеми наколками и оголился. У-у, волчица!
Среднего роста, но в полной южной пышной красе, где надо подчёркнутой приталенной казачьей кофточкой – мелкоцветастой, на медных пуговках, с кружевцом по белой шее – тридцатилетняя красавица хозяйка улыбалась холодно, но бесстрашно. Вроде как ожидала гостей. И ничего, что они увешаны оружием сверху донизу.
– Проходьте, товарышы партызаны. Воды податы?
Горница, отделённая от кухни расписанной красными и синими квитками печью, просто сияла сытой чистотой. Обвязанная белыми кружевами белая бязь на окнах, на божнице, на полочках с фарфоровой посудой. В углу раскрытый, с поднятым никелированным хоботком звукоснимателя над немецкой пластинкой патефон. В задней комнате – большой, с резьбушками, платяной шкаф, городской столик с зеркалом и соблазнительная кровать с атласным покрывалом над толстенной периной. С горкой из четырёх уменьшающихся подушек.
Живчик поплыл.
– Воды? Да ты, гагара, берега попутала?
Чего это Копоть? Разве здесь так надо?
– А чаго панове бажають? – Хоть бы ресница дрогнула. – Самогон будуть?
– Всё будем, всё! И воду тоже. – Живчик попытался, как ему почудилось, исправить неправильность Копоти. Ну не нужно тут басить! И так всё исполнится.
Но Копоть пёр за предел.
– Хороший дом. Жаль, сгорит. Гадаю пока: с хозяйкой или так?
– Чего гадать? – Наконец-то хозяйка и его разглядела. С его наколками. Голос заиграл, сбиваясь заискиванием. – Всё, панове, що забажаэте. Я, ведомо, жинка беззахисна, сперечатися не можу.
– И не надо тебе спорить. – Копоть взял табурет, обошёл стол, сел лицом к двери. Давай честно, подстилка, без пурги. Фриц нам нужен. Или Ганс. Елдарь твой, что патефон и пудру подарил. Или это румынчик тебя пудрит?
– Нимец! Пауль. Вин у штаби бухгалтером служыть.
– Когда явится?
– На обид.
– Тогда накрывай на троих.
Пауль лежал на животе, раскинув ноги. Руки за спиной до локтей скручены телефонным шнуром. Кровь из рассечённой брови заливала лицо, расплывалась по свежекрашенному охрой полу. Здоровенный бухгалтер, такому бы гаубицу толкать, а он при штабе притёрся.
