– Панове. Панове… – Хозяйка про приговор себе поняла, едва на пороге возник Живчик. И, главное, поняла, что он не из партизан. Так что ему все равно: сдавала ли она каждый месяц в лес по ведру самогона, полпуда муки, фунт соли и сахара по требам? И что командир партизанской разведки тут порой до утра задерживался. Обещая ей захыст от большевиков, коли повернутся. Поняла, но подумала, что легко обведёт этого, с порога пустившего слюну, шибздика. Отчаянье подступило в перегляде с Копотью. Такого не купить. Но держалась, до последнего держалась – а вдруг? Вдруг Пауль почует. Заподозрит: почему она его не встречает и собака молчит? Нет, дуралей саксонский бросил велосипед на дворе и с шоколадкой бегом до хаты. Может, всё же этот мелкий ещё подмякнет?
– Пане мий. Пане мий…
Но Живчик уже выгреб, вывалил ящички столика и, выбрасывая одежду из шкафа, деловито совал в потайной кармашек найденные деньги, серьги, бусы.
Копоть, приклонив к себе бутыль, понюхал самогон, сплюнул и начал расплёскивать из горлышка на шторы, скамьи и табуреты, остатки слил на порог.
– Панове! Пане мий…
Живчик пнул зацепившуюся за сапог юбку, посмотрел на кровать, одним махом перевернул перину. Собрал разложенные по тоненьким, завёрнутым в советские и немецкие газеты, пачечкам купюры. Обернулся на хозяйку:
– Как погоняют?
– Що?
– Имя как?
– Наталия.
Копоть первым рывком поставил Пауля на колени, вторым поднял в рост. Толкнул не сопротивлявшегося немца к двери:
– Заканчивай тут. Без мазни. И догоняй.
– Name? Nachname? Geburtsjahr?
– Paul Ewald. Neunzehnhundert zwanzigsten.
– Двадцать три года. Где родился? Wo wurde er geboren?
– Zwickau, Sachsen. Mein Vater ist Direktor des Gymnasiums. Es ist ein katholisches Gymnasium. Wir sind gläubige Familien!
– С какого года в армии? Seit welchem Jahr in der Armee?
– Звание? Капрал?
– Oberstabsgefreiter.
Допрашивали в лесу, буквально в паре километров от станицы. Старшой, Сёма, Лютый заняли оборону на все стороны. Пропавшего могли – и должны были! – уже искать. Но тащить его дальше тоже не было смысла.
Немец, прижимая большие, с красивыми, как у музыканта, пальцами руки к груди, говорил ломающимся от едва удерживаемых рыданий жалостливым голосом. Он очень хотел быть полезным. Он очень хотел остаться в плену. Ведь война так ужасна. Пичуга иногда что-то переспрашивал, уточнял, но, в общем, переводил практически синхронно. А командир выделял действительно важное:
«В станице располагаются части 3-й Горно-стрелковой румынской дивизии генерала Дрогалину, выведенные из посёлка Эриванский и аула Карасу-Базар. Это 22-й батальон полковника Василеску, 3-й запасной батальон подполковника Крайнику, 3-й артдивизион полковника Менереску. В основном это призыв 1939–1942 годов. Солдаты прошли краткосрочную подготовку, большинство офицеров из запаса. Номер полевой почты дивизии 62. Также позавчера прибыл полк, точнее, то, что от него осталось – не более батальона 9-й кавалерийской дивизии. Из-за низкого морального духа союзников с участившимися случаями массовой сдачи в плен штаб румын контролируют солдаты вермахта – 2-я рота обер-лейтенанта Отто Штумфа из 97-го резервного батальона 97-й лёгкой пехотной дивизии генерал-лейтенанта Эрнста Руппа. Да, 6-й полевой армии. Связь тоже осуществляет вермахт, оперативное подразделение штабс-фельдфебеля Марка Шаумана. Противотанковые орудия – …зенитные орудия – …миномёты – …самоходные орудия – …бронетранспортёры – …пулемёты – …огнемёты – …»
– Что, командир, и теперь награждение завернут? – Копоть и Живчик – герои из героев. – Обидно, уже год на испытании, сколько ещё?
– Думаю, теперь не откажут.
– Эх, а когда возвращаемся? – Живчик давил на немца из-за спины Пичуги, нарочито старательно правя на ремне свой нож. – Этот Пауль, поди, проглот: такая рама, метра два. А давай мы его заместо лошади загрузим. Слышь, немцы траву едят? Или овёс им подавай? Не, чего вы? Выходить-то двое суток.
Копоть и Старшой сошлись взглядами на командире.
– Нет. Этого мы не берём. Благословский, готовься. Через полчаса сеанс. Передаём. И уходим к железной дороге. К Нижнебаканской.
Горки хоть не настоящие, метров триста-пятьсот над морем, но сигнал ломают – штыревая антенна могла и не дослать до Абинской, нужно растягивать «диполь». Выбрав полянку, Дьяк подцепил канатик на двухметровой высоте меж двух молоденьких клёнов, поискал и зафиксировал наклон, расчехлил, осмотрел станцию, подсоединил питание. Головные телефоны, телеграфный ключ – всё готово.
Да чего они так долго с допросом? Ну, что ещё можно выдавить из этого плаксивого завоевателя? Всё уже выложил, даже со сплетнями: «из-за низкого морального духа союзников»! Ага, сами юберменши, конечно, юберморальны. Хотя чего Дьяк к словам придирается? Человек хочет жить. Хочет выжить. Он же не знает, что уже бесполезно молить, выпрашивать, что всё уже решено. И не этими пленившими и допрашивающими его людьми. Эти-то ничего не решают. А кто? Или что?.. Обстоятельства? Стечение обстоятельств…
