И тут у немцев грохнула граната. За ней вторая. И началась беспорядочная стрельба. В небо почти разом ввинтился с десяток свистящих ракет, раскачивая землю безжалостно яркими белым, голубоватым и желтоватым светом. В этом покачивании зашевелились несколько десятков трупов, задёргались два давно выгоревших танка – советский «Т-34» с оторванной взрывом боезапаса башней и завалившийся набок немецкий «Pz.Kpfw». Посвисты, чоканья и взвизгивания рикошетов заполнили чуть загустевший испарениями воздух.
Минут пять пришлось вжиматься, вдавливаться в ледяную грязь, потом они короткими рывками поползли к ближнему «Pz.Kpfw». Но не успели.
К винтовочной и пулемётной перестрелке присоединились миномёты. Поле было пристрелянным – от русских позиций волна взрывов двинулась навстречу. Опять отлёживались в воронке. К трупному запаху добавилась свежая кислятина тротила. Дьяк не сразу понял, отчего левое бедро никак не подтягивается. Потом стало щипать, но что там – грязь или кровь? – в темноте не поймёшь, всё липкое. Кое-как, практически за счёт одних рук выгреб из ямы. Полковник выбираться отказался. Что-то шептал и вжимался в жирную глину, а потом начал торопливо обмазывать себя грязью:
– Tod… Tod… wir werden sterben…
– Ты, вперёд! Успеешь сдохнуть. Вперёд! Vorwärts! Vorwärts!
Спустившись назад, Дьяк орал немцу в ухо, тыкал стволом в рёбра, но тот отмахивался и сипел:
– Tod… wir werden sterben…
– Найн! Нет смерти. Нет смерти! Врёшь, нет её!
– Tod… Tod… Tod…
– Не ври: смерти нет…
Опять всё поплыло. А если этот бросится бежать? Стрелять в ногу? Даже ударить сил не оставалось. Этого жирного борова. Этого… faschistisches Schwein.
Несколько хлопков – это не миномёты. А что? Что это?.. Дьяк из последних сил выглянул из воронки.
Вдогон им косо наползала дымовая полоса, и за ней – с ней, в ней! – наверняка двигались фашисты. С наших окопов встречно кидали осветительные ракеты, плотность огня была максимальная, но это ничего не решало. Красные и белые трассеры прожигали завесу, но она близилась, близилась. И накрыла.
Дьяк был совершенно уверен: врёт. Фашист врёт – нет смерти… Почему же нет?.. Почему?.. Пальцами левой руки он сжимал последнюю «лимонку», в правой удерживал у груди всё тяжелеющий пистолет. Полковник, увидев вытянутую чеку, обмяк и наконец-то смолк. Согласно опрокинулся на спину, сложив ладони на своём горле. Зажмурился.
Они опять лежали, почти обнявшись. Горячая кровь заполняла штанину, и с каждым толчком сердца всё вокруг уплывало, искрясь, кружилось, а мучающий память аккорд никак не узнавался…
Чёрный на фоне подбелённого догорающей ракетой дыма, румынский солдат, выставив карабин, с корточек осторожно заглянул в воронку, но именно в эти секунды наступила темнота.
Дьяк поднял мотающуюся руку, пытаясь совместить невидимые целик и мушку с центром едва различимой цели.
Почему нет смерти?.. Почему?..
И он вспомнил, вспомнил! Христос воскресе! Сегодня – Христос воскресе!
Вылетевший откуда-то справа красный трассер ткнул в бок чёрного солдата, и тот пропал. Исчез в дыму.
Нет смерти! Их смерти, им смерти нет! «Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ и сущим во гробех живот даровав». И Лютый, и командир, и Пичуга, Старшой и Ярёма… и Копоть… все, все дорогие его товарищи, все солдаты, все их солдатки, их матери и дети, старики, все, все, пожранные этой войной, жертвы этой войны, этой революции, голода, холода, эпидемий и застенков, все самопожертвованные во имя Христа – не в смерти. Ибо Христос, смертию смерть поправ, воскрес! Сегодня воскрес.
Вращение захватило сознание и, покачивая, как в лодке, потянуло, понесло его всё выше, всё выше к свету, ослепительному радостно-радужному свету, и знакомый, но никак не вспоминаемый аккорд вдруг развернулся торжеством великой мелодии, и вращающийся, возносящий мир подхватил её, умножил тысячами, миллионами слаженных восторгом голосов: «Воскресение Христово видевше, поклонимся Святому Господу Иисусу, единому безгрешному… Кресту Твоему покланяемся, Христе, и Святое Воскресение Твое поем и славим».
– Есть живые? Русские есть?
Главное – не отпустить гранату, не отпустить…
