– Да, если неверен вывод из встреченной ситуации, она повторяется. Как в дурном сне. С другими действующими лицами, в других декорациях, но пьеса разыграется та же. Ещё и ещё, пока не вразумишься. Вот в данном случае сам подумай: что заставляет любящих тебя навязывать своё заступничество? Твой открытый фанатизм. Неумение и нежелание взвешивать цель и жертву, нужную для достижения этой цели. Конечно, есть такая цель, цена которой неизмерима. Ибо она требует не просто великую жертву, даже не гекатомбу, а всего человека. Самого человека. Это обо́жение. Соединение Бога и человека. Остальное знает цену земную. Но ещё вопрос: цена цели и путь к цели, как они взаимосвязаны? Что дороже – короткий, прямой или обходной, многолетний? И расчёты не в рублях или мерах пшеницы, а кровью, жизнью, даже душой – жизнью вечной. И не только своей жизнью и кровью, но и ближних, родных.
Вот я уже в двадцать один стал монахом, мне как бы теперь всё проще: нет заложников моим желаниям, мыслям. Сам за своё отвечаю. Только вот, а как же священство? Тем паче – епископство? Ведь теперь моё слово судьбы меняет. Священство страшного стоит, страшенного. «Еже аще свяжеши на земли, будет связано на Небесех, и еже аще разреши́ши на земли, будет разрешено на Небесех». Власть-то какая, ответственность порой выше царской. Она в уплату потребует не только твоё, но и от ближних, от родных.
Христос – новый Адам, Церковь – новая Ева. Как Христос с Церковью, так Царь с народом венчается. Так же и священник с приходом. Понятно, попадья всегда в ревности. У нас, монахов, даже шутка есть, что семейный поп всё одно что двоеженец. Но эта ревность высокая, это царицынская ревность. Её нести – тоже жертва, нам и не понять никогда, какая она.
Поэтому ты Катю не вини, особенно за страх. Она умная, значит, за всех боится, не только за себя, но и за тебя, за твоих будущих детей. За будущих прихожан, коих тебе Господь вверит. Ты-то за них боишься? Уже, только восхотев сана, за них боишься?
Конечно, «страх несть в любви, но совершенная любы вон изгоняет страх». Вообще, если бы не любовь, откуда цели? Высокие, выше нашего роста. Их бы не было. Мы бы хрюкали, каркали. Соглашались бы со всем.
А ещё нам сказано: «Кто сохранит любовь, тот и спасётся». Главное наше испытание, испытание нашего скорбного времени – сохранение любви. Всё сейчас против того, всё так безнадёжно. Последний раз спроси себя: по силам тебе? Твоим близким? Помолись, спроси Бога. Не проси, а спроси. Сколько ныне вокруг с себя сан снимают. Сбрасывают, не выносят скорбей. Не спросившие – даст ли Он сил всё сие претерпеть…
– Я же не хочу – я знаю, чувствую, с детства чувствую необходимость своего служения у престола. Не хотением хочу! Просто по-другому мне нельзя.
– Помоги, Господи.
Домик на Транспортной улице, где владыка квартировал и совершал службы, находился под круглосуточным наблюдением. Поэтому и шторки никогда не раздвигались, и лампы зажигались по самой необходимости. Красный огонёк лампадки перед золотом окладов – постоянный здесь полумрак сиренево густел, с ним густела и затянувшаяся тишина. Только с кухни доносились хозяйский шёпот, шипение самовара, позвякивание расставляемых на подносе блюдечек-чашечек, розеток с вареньем.
– Вы повенчались? По её свободной воле?
– Она говорит: из тюрьмы ждать не будет.
– Значит, не надо тебе в тюрьму.
Из следственного изолятора Дмитрию передали скрученный в спичку клочок кальки с мельчайшими, более нацарапанными, чем написанными карандашом буковками: «Благословляю на фронт. Объяви, что в сане, не сможешь убивать. Возьмут связистом». И на словах: «Прошу молитв, брат ваш и соучастник в скорби и в царстве, и в терпении».
26 августа 1941 года архиепископ Варлаам (Виктор Степанович Ряшенцев) был приговорён к расстрелу, но постановлением Президиума Верховного Совета СССР от 25 ноября того же года расстрел заменён на десять лет исправительно-трудовых лагерей. Скончался от сердечной недостаточности 20 февраля 1942 года в тюрьме № 1 Вологды.
– Oh, mein Gott!! Das ist ein Albtraum! Das ist Horror…
Полковник сумел выплюнуть кляп. И попытался вытянуть из жидкой грязи обод колеса, к которому был привязан. Однако вместе с поднятым мятым диском на поверхность явился почерневший труп, восемь месяцев назад вцепившийся в стальную прессовку.
– Oh, mein Gott…
Дьяк, ещё дослушивая так и не узнанный, затухающий аккорд, быстро сполз в воронку. Немец приник к нему:
– Das ist Horror…
– А зачем потащил? Бежать хотел? – Резкость постепенно возвращалась, с ней возвращалась и скорость мышления. – Du wolltest weglaufen?
– Ich bin schuld. Ich weiß nicht, wie das passiert ist passierte.
– Не знаешь, как произошло? Бежать ты хотел. Лауфен.
Ещё час, и румыны начнут укладываться. Как же хочется пить.
Полковник сидел, поджав колени к опущенным плечам, и что-то сам себе шептал. Дьяк не стал затыкать ему рот – фашист явно достиг точки катарсиса. Пусть проведёт переоценку ценностей.
