Ветер опять нагнал облака. Серые, низкие, они залепили малиновую закатную щель, подгоняя подползающую темноту. Однако если восток согласно зачернился, то запад встречно снизу подсветился пожарами, нервно бликуя зарницами разрывов. Вот и дождь – Дьяк и полковник закинули головы, открыли рты. Первые капли осторожно ощупывали быстро остывающую землю. Но, скоро смелея, вторые, третьи, четвёртые уже сильно заударяли по всему, что не могло укрыться. Теперь можно и выдвигаться: дождь, туман и метель – друзья разведчика. Сколько себя ни вздёргивай, через полчаса равномерного шороха внимание у дозорного пропадает гарантированно.
Подобравшаяся к воронке редкая травка тряслась, сгибалась и ложилась, но склоны пока впитывали, ещё не склизились. Что ж, пора. Господи, благослови! Дьяк пальцем поманил полковника, пальцем приказал повернуться. Опять затянул руки в «капитанскую» петлю перед его животом, перекрутил концы между кистями. Нет, кляпа не будет, но будет пуля в лоб. Или в затылок.
«Царю Небесный, Утешителю, Душе истины, Иже везде сый и вся исполняяй, Сокровище благих и жизни Подателю, прииди и вселися в ны, и очисти ны от всякия скверны, и спаси, Блаже, души наша». Крестное знамение на немца впечатления не произвело. Стоп. Это что, он и за фашиста помолился? Ну что за мысли!
Большой дугой обошли хуторок – румыны стреляные, поди, мин вокруг себя понатыкали. Впереди справа едва различимо замаячили пригороды – руины хат в зажимах покалеченных пулями и осколками, порубленных и пожжённых и всё же смутно белеющих цветением садов. Взяли левее.
Тяжёлые миномёты – до передовой километр. Окружённые колючкой ямы с зачехлёнными семидесятипятимиллиметровыми орудиями под маскировочной сеткой, недалеко блиндажи с пережидающей дождь обслугой. Часовой в плаще с огромным капюшоном. На противоположном склоне холма – прикопанные, замаскированные противотанковые пушки. Тоже за мотками колючки.
Немец во всём копировал поведение Дьяка. Бежал, приседал, залегал, если требовалось, полз. Батареи дальнобойных орудий и гаубиц сменились батареями полевыми и миномётными. Все доминантные возвышенности венчались ДОТами, перекрывающими друг друга секторами обстрелов.
Всё, передовая. Впереди из темноты слева в темноту справа протянулась вторая или третья оборонная линия. Полноростовые, в бревёнчатой опалубке, зигзагообразные траншеи с нишами хранения боезапаса, с окопами-отводами в укреплённые блиндажи, с окопами-выводами к ДЗОТам и пулемётным точкам. За бруствером где-то заливались дождём «фландрские заборы» из колючки и минные поля.
В траншее от поворота до поворота пусто. Постовые, как пить дать, сидят где-то под навесами. Дьяк, прихватив левой рукой за воротник, подышал в лицо полковнику, пока тот не поднял глаза.
– Всё ясно? Alles klar?
– Ja. Ich werde es nicht mehr tun.
Поверим. Полковник первым перевесил ноги вдоль брёвнышек стенки, неловко спрыгнул в лужу. Рядом присел Дьяк, медленно, поворачиваясь всем телом, огляделся. И тут же толкнул пленного дальше, не вставая с приседа, подставил плечо: пошёл! пошёл! schnell! Вскарабкался, упал рядом. Опять не вертя шеей, вместе с плечами оглянулся и ящеркой метнулся за бруствер: пошёл! пошёл! schnell!
А вот теперь и начинались проблемы.
– Alles nach mir. Minenfeld.
– Ja! Ja!
«Господи, помози ми. Господи, защити мя. Господи, научи мя творити волю Твою». Шомполом под углом протыкая землю перед собой, Дьяк полз медленно-медленно, и полковник дышал ему в подошвы. Через час завиднелась следующая траншея. Здесь, сразу после линии обороны, мин не должно быть. Будем надеяться, что их нет. Прогребая ладонями прямо перед собой, дополз до края второй траншеи. Там кто-то разговаривал.
Дьяк мгновенно откатился и вдавил кончик ножа под челюсть полковника. Они лежали, почти обнявшись, дыша в лицо друг другу, глаза в глаза. Ещё утром свежевыбритый и пахнущий дорогим парфюмом, хорошо позавтракавший, уважающий себя и уважаемый сослуживцами ветеран, кавалер трёх крестов, заместитель начальника штаба дивизии – сейчас грязный, в разорванном кителе, перенёсший за этот проклятый день три истерики и дважды обмочившийся, с почерневшими от перетяжки кистями и разорванными губами – щурился, боясь отвести взгляд от волчьих глаз тощего, как негр, закопчённого, заросшего недельной щетиной, явно сумасшедшего русского солдата. Von einem verrückten russischen Soldaten.
Голоса стали удаляться.
– Ich werde schweigen. – Едва слышным шёпотом. В ответ так же тихо:
– Хорошо. Гут.
Дьяк ещё раз осмотрел пленного. Со связанными руками, конечно, не наползаешься. Но куда фиксировать? Лучше бы за шею, но… слишком жестко. За пояс или за руку? Или всё же за шею? Ладно, пусть за пояс. С его животом – под грудь.
