Когда Ефрем Воронов вернулся домой после госпиталя, односельчане не узнавали его при встрече. Здорового цветущего мужчину Гражданская война сделала жалким инвалидом. Вылечить раны и восстановить здоровье медицина оказалась бессильна.
Счастливой и спокойной жизни дома не получилось. Раны заявили о себе с ужасающей силой. Судороги, спазмы тисками сжимали голову. От невыносимой боли Ефрем кричал и выл ночами, катаясь по полу. Самогон, который он поглощал литрами, приносил лишь временное облегчение. Не выдержав такой жизни, сбежала жена, уведя с собою детей и унеся все более-менее ценное. А еще через пару месяцев Ефрем Воронов превратился в сомнамбулу, не отличающую сон от действительности.
В конце концов Ефрем решил покончить с собой и положить конец своим мучениям. Взяв наган, он пошел к реке. Выбрав место, присел на большой камень у воды и выпил бутылку самогона. Так бедолага прощался с жизнью, а точнее с тем кошмаром, в который она превратилась.
Ефрем не услышал, как к нему сзади подскочил какой-то человек и выхватил из руки наган. Воронов нисколько не удивился появлению «спасителя». Он и бровью не повел, когда незнакомец завел разговор о Боге, о силах, правящих миром, о конце света и о каком — то корабле. Себя спаситель называл кормчим на этом корабле.
Когда проповедь закончилась, Ефрем покорно последовал за этим человеком. Незнакомец привел его в заброшенный полуразвалившийся дом, ранее принадлежавший местному помещику, и сказал:
— Теперь здесь твой дом, Ефрем!
Воронов согласился без возражений. Из рассказа о вероучении в измученном болезнью мозгу Ефрема отложились лишь отдельные фразы: огненное крещение, малая печать и большое убеление, большая печать… Впрочем, дело не в словах. Важным было то, что доброжелатель, назвавшийся Василием, говорил, что скопцы живут все вместе, артелью, и они будут составлять те 144 тысячи избранных «ангелоподобных», которые останутся после Страшного суда! Это сулило Ефрему долгожданное избавление от мучений и от одиночества — и он немного воспрял духом…
Мужчины сидели за столом и обедали чем бог послал. А послал он им вареные яйца, картошку, жареную курочку и каравай свежего хлеба.
— Вот так, Ефрем, — сказал Васька, разливая водку по стаканам. — Здесь мы с тобой коммуну и начнем строить. Страна Советов выделила мне земли вокруг усадьбы. Однако условия закатили… но они выполнимы. Вот только, — он с интересом посмотрел на разомлевшего от сытного обеда и выпитой водки Ефрема, — у тебя как с бабами, ладится?
— У меня? — Воронов вскинул брови. — Никаких делов у меня с бабами нету. Немощен я теперя для них. Вот и жена убегла…
— Жена убегла — потеря невелика, — довольно улыбнулся Васька. — Счастье не в бабах, а в вере нашей! Скоро время подойдет, и я посвящу тебя в тайны учения нашего, и ты будешь не калека-инвалид, никому не нужный, а счастливейший из людей!
Они выпили, закусили и продолжили задушевную беседу.
— А жить-то как будем в коммуне твоей? — спросил Ефрем заплетающимся языком. — Это ведь не дом, а большая развалина. А крыша…
— Все восстановим и крышу перекроем, — не дав ему договорить, заверил Носов. — Усадьба крепкая. Хоромы, а не дом.
— Это хорошо, — сказал Ефрем, сдирая скорлупу с яйца. — Мне все равно, где жить… Говоришь, здесь хорошо будет, и то ладно.
До вечера они беседовали, расспрашивали друг друга и рассказывали о себе, а затем Васька вдруг засобирался куда-то.
— Ты, ежели что, меня не жди и спать ложися, — сказал он Ефрему перед уходом. — Вот пилюли сейчас прямо выпей и всю ночь проспишь спокойно.
— Это что за лякарство? — беря таблетки, поинтересовался Воронов. — Меня в госпитале всяческими пичкали. Не помогают они мне.
— Эти помогут, — усмехнулся Носов. — Обезболивающие они. Да ты не сомневайся, ежели что. Врачи тебя вылечить не смогли, а я живо на ноги поставлю!
Васька ушел, Ефрем остался один в огромном доме. Выпил таблетки. Боль отступила, и он обрадовался, почувствовав наконец облегчение. Нахлобучив фуражку, Ефрем вышел прогуляться перед сном. Он обошел усадьбу, посмотрел на крышу и сокрушенно покачал головой. Вокруг строения непроходимый бурьян, лебеда, хмель. Рамы в окнах потемнели и рассохлись от непогоды и старости.
— Ничего, глаза боятся, а руки сделают, — прошептал Ефрем. — Лишь бы ремонтировать было чем…
Как же раньше жил он одиночкой среди людей? Жил, жил, от страшных болей мучился, а в какую-то окаянную минуту сдался, ослаб душой и едва не застрелился. Вспомнил мужчина слова своего спасителя, и теплая волна признательности растеклась по телу.
Вернувшись в усадьбу, Ефрем сразу же лег спать.
Васька вернулся поздно ночью с женщиной, одетой как монашка. Спасенный лежал на кровати и громко храпел.
— Ты спишь? — крикнул Васька, склонившись над его головой.
В ответ молчание. Даже храп не утих.
— Так что, делом займемся? — спросил он «монашку».
— А чего тянуть, — ответила та ровным, чистым голосом. — Сам возьмешься или мне поручишь?
— Сам.
Васька повернулся к спящему и больно ткнул ему указательным пальцем между ребер. Ефрем не отреагировал.
