А докладная о пожаре в деревне Тыргетуй?! Вместо делового разбора одни предположения и догадки, будто поджёг, мстя за двух убитых своих товарищей, совершили неугомонные градовские абреки. А не валят ли на них тяжкие грехи других злодействующих людей? Убийства, грабежи, поджоги… На сходе Градов ими не угрожал!
Прокурор перечитал градовскую декларацию на сельском сходе:
«Помирить жителей Бумашкинской долины путём возврата отобранного имущества… но ежели сам ограбленный хозяин пожелал отдать часть своего добра, то пусть так, как угодно ему…»
Призыв благородный, не годится средство его исполнения – отрицает наличие классового противостояния в деревне…
«На заимках Бумашкинской долины, сообразуясь с законами революционной власти, установить общенародное самоуправление, когда всякий волен делать то, что полезно всем…»
Пойми! Градов вроде за революцию, но против диктатуры пролетариата. Значит, и против революции. Сам запутался и народ тянет за собой. В общем, конечно, заключил прокурор, Градов элемент вредный, но если остановится, то под надзором можно оставить и на свободе… Но раз санкция на арест выдана, то за последствия пусть отвечает Зитов.
О том, как удалить саднящую занозу, размышлял не только Гвоздилин – в это же время, когда он гадал, в Ново-Николаевске уже было решено: на усмирение градовских абреков поедет человек, имя которого стало легендарным, – Иван Яковлевич Стродов.
Градовское вольнодумство и, как следствие, непокорность не столько страшили, сколько занозливо будоражили тех, кто за всё сметающей бурей не хотел узреть созидательного затишья…
В дороге из Ново-Николаевска в Приангарье Стродова мучило сомнение – не напрасно ли согласился с предложением Коссиора. Можно было, сославшись на плохое здоровье (ещё ныло пулевое ранение в грудь), и отказаться. Но предложил не кто-нибудь, кого можно ослушаться, а секретарь Сибирского бюро ЦК РКП(б). Заворожил Стродова умнейший Коссиор:
«Кому, как не Стродову, бесстрашному и опытному командиру, уже награждённому двумя орденами Красного Знамени, замахнуться на третий?» Поймал на крепкий крючок! И леска прочна – не порвётся!
Иван, уже не видя пути к отступлению, спросил:
– А кто там, в Приангарье, позвольте, воду мутит?
– Докладывают: бывший унтер-офицер Градов. Фёдор Павлыч… Возглавил крестьянское ополчение… Как Болотников или Емелька Пугачёв, и буйствует.
– Градов?! – сорвалось непрошеное слово.
– А што?
– Да фамилия знакома…
– Таких в Сибири пруд пруди… Желаю удачи! – напутствуя Стродова, Коссиор крепко пожал ему костистую руку.
Теперь Стродов знал, что встретится с тем, кто шёл рядом с ним на войне против давнего врага России – кровожадного германца. Встретятся не за дружеским столом! А потом? Что будет, бог знает… От тревожной мысли бросило в дрожь… Записку, в которой Стродов, не надеясь на согласие, предложил Фёдору выйти для переговоров, передал пастух Терентий Пауков. Градов, к радости Ивана, ответил согласием и поставил свои условия: сходятся на заимке Сватковской в доме крестьянина Василия Исакова вечером в грядущую субботу. В составе делегаций по пяти или семи человек.
Стродов встретил Фёдора на высоком свежевымытом и застланном домоткаными цветастыми половиками крыльце, протянул руку и, скупо улыбнувшись, сказал:
– Здравствуй, старый дружище!
– Здравия желаю, – чуть наклонив голову, ответил Фёдор. Стродов пригласил Фёдора присесть на скамейку.
Крыльцо заливало светом яркого предзакатного солнца. В просторной ограде квохтали куры, а вокруг них, хорохорясь, как флаг, распустив налитый кровью гребень, по-генеральски стуча шпорами, горделиво расхаживал расцвеченный радугой коренастый петух. Изредка хозяин подворья вскидывал голову и, глядя на чужих людей, тревожно кокотал.
– Не думал, што встретимся? – после недолгой паузы спросил Стродов.
– Мысли о встрече, скажу, не было. А вспоминать иногда вспоминал. Есть што. Один Брусиловский прорыв што значит. Рядом шли на редуты немецкие. Рядом стояли, когда сам генерал Брусилов вручал по третьему Георгию…
– Было, – отозвался Стродов.
– А счас? Сам пожелал этой встречи? Или тебе приказали?
– Сам… Видно, судьба… – Стродов, глубоко вздохнув, кашлянул. – Я приехал сказать тебе спасительное слово.
– Смотрите-ка! Спасительное… Как Исус Христос.
– Не смейся! Я серьёзно… Но об этом чуть позже. Когда, как положено, сядем за стол поговорить по существу дела.
Хозяйка (звали её Татьяной), приземистая, русоволосая, полногрудая, на лице с лукаво-весёлой улыбкой старалась накрыть стол. Сковорода с гусятиной, тарелки с рыжиками, квашеной капустой, варёными яйцами, салом и посреди блюд литровая бутылка пшеничной водки – представились взору проголодавшихся гостей как дорогой подарок хлебосольных хозяев.
За столом уместилось по три человека с обеих сторон, остальным хозяйка наладила в прихожей.
Стродов налил водкой полные гранёные стаканы (выпьют по одному, зато по полному, переговоры надо вести, не замутив рассудок) и, встав во весь рост, огласил тост:
– За славных сибиряков, за их вечную дружбу!.. Пойдёт, Фёдор Павлыч?
