– Долго продлится. Вину, как ни тужься, ты мне не пришьёшь. Считай вором и подлецом, а вину не прилепишь. У тебя нет сущего доказательства, только догадки.
– Доказательство есть, Геннадий Лаврентьич, записи Соснова. О «таёженке» и её интересном пути. О тебе тоже сказано… О пожаре, о доносе. Устами самого Иосифа Петровича.
Комарков обеспокоенно сверкнул белками глаз.
– Записей таких не может быть.
– Я тебе прочитаю. – вынул из-за пазухи тетрадь. – Слушай! Комарков затаил дыхание. Сориентировался и сказал:
– Чему ты веришь? Предсмертному бреду старика… Что же он молчал при жизни?
– Может, простил или не хотел позор твой выносить на народ. Возможно, твой позор он считал и своей виною, что не разглядел, какой ты человек.
– Не хуже других. Ты ещё толком меня не знаешь. Я разделю с тобою всё, что надо, и радость и беду. Давай порешим: я возьму тебя соавтором своего нового сорта пшеницы.
– Я, Геннадий Лаврентьич, чужими трудами пользоваться не хочу.
– Ну, смотри! – Комарков сдвинул брови, сжал кулаки. – Дело твоё. Тебе, может, не надо. Возьму за авторство, что положено, один.
– Возьмёшь ли, ещё неизвестно. Рассудит учёный совет.
– Не в чем, мил-человек, разбираться… Копались. Ты не первый. Следователи интересовались. А ты кто?
В упрямом отрицании вины было жестокое издевательство Комаркова над собою. Побрёл парень в пропасть. Неудержимо. Ему бы поближе к людям, а он на глаза им попасть боится. Был парень как парень – весел, пел и плясал на полянках, с ребятишками носился в лапту. И девки его не чурались. И вот всё кончилось. Разорвалась, будто кто разрубил беспощадным мечом, связь смятенной души со всем видящим, всё слышащим миром. Комарков вершил приговор сам над собою – так легче и проще. Ты сам себе – прокурор, судья и защитник.
Была у меня надежда на учёный совет станции. Понимал: дело давнее, возьмутся с неохотой. Окрыляло живое доказательство – записки Соснова, и я не сомневался, что совет поддержит меня.
Директор станции Виляев, человек крупноплечий, с отяжелённым подбородком, в льняной косоворотке, развалисто сидел за массивным столом. Появлению моему не удивился: мало ли ходит сейчас инвалидов и все что-то просят, а то и требуют.
Я сел на стул, стоявший возле стола, без приглашения, Виляев заметил мою решительность, скупо улыбнулся и спросил, за чем пришёл.
– Принёс заявление, – ответил я холодно.
– Понятно. Фронтовику нужна помощь. Как же?! Фондами кое-какими располагаем. Вам деньгами? Хлебом?
– Ни тем и ни другим…
– Странно… – Виляев дрогнул мясистым подбородком и усмехнулся по поводу моего туманного ответа. – О чём же тогда, молодой человек, просите?
– Вот посмотрите, – передаю Виляеву письмо на тетрадном листе бумаги.
– Ну, што тут?.. – Виляев развернул бумагу, насторожился. Несколько минут молчал недоумевая, однако подумал о многом, и из всего, что успело прийти ему на ум, он особо оттенил резкую перемену в поведении Комаркова после возвращения меня с фронта. Ходит человек как неприкаянный. К опытным занятиям охладел, будто не знает, что и когда делать. «Вон откуда всё это плыло…» Вдруг, прервав раздумье, спросил:
– Товарищ Егоров, какими доказательствами располагаете? У меня пока нет ничего…
– Доказательство – записки Соснова.
– Что же, назначим комиссию. Пусть расследует обстоятельства… Показалось, что Виляев решительно настроен разобраться в моём заявлении, но, как и всякий порядочный человек, сомневается, удастся ли восстановить справедливость – пути к ней затмило временем. И тогда же подумал, что если у него будет истинное желание, то никакие помехи не остановят.
Предположению моему удачи свершиться не выпало. Конец записок, те упоминавшиеся пять страниц – свидетельство вины Комаркова, исчезли.
Однако я всё же решил, что должна быть вера и запискам, и моему слову. К тому, что говорил Иосиф Петрович, я не убавил и не прибавил.
На заседание комиссии явился в назначенное время.
– Вот и товарищ Егоров, – весело взглянул на меня Виляев. – Геннадий Комарков прислал объяснительную. Идти отказался. Под конвоем не поведёшь. В объяснительной, она довольно пространна, пишет, что виновным себя не считает, была, мол, сложная ситуация, в научных отчётах перепутаны результаты опытов, и теперь трудно понять, что высевается – «таёжная» или же её побочная линия «стрела». Вот его ответ на то, что предъявляет ему в вину товарищ Егоров, – Виляев остановился, покачал головой: надо решить, что делать. – Думаю, раз собрались, заседание следует провести. Послушаем, что скажет истец.
Возмутился: какой толк затевать разговор без Комаркова? Всё, что надо, написано в заявлении.
– Просят члены комиссии…
Собрался с мыслями, рассказываю. Выложил всё, что знал и что чувствовал по наитию.
На какое-то время в кабинете наступила тишина, было слышно, как зажужжала залетевшая через форточку с улицы муха, пометалась из угла в угол и притихла за картиной «Утро в сосновом бору», висевшей над дверью.
«Тоже надумала разговор наш послушать…» – не к месту кольнула шальная мысль.
Виляев в раздумье откинулся на спинку кресла.
