– Вот орешек так орешек – молотом не расколешь. Товарищ Егоров доказывает… Настаивает… А комиссия? Комиссия противозаконных действий со стороны учёного Комаркова не нашла…
Справа и слева послышались резкие голоса. Сразу уловить, кто говорил, было трудно.
– Раздул кадило… Зачем старое ворошить?
– Хватит мороки! Уже разбирались… И опять то же самое…
– Уважаемый фронтовик, товарищ Егоров жаждет возмездия. Забыл он пословицу: один в поле не воин…
Реплики прервал Виляев. И опять людей сковала гнетущая тишина. Длилась она недолго. Может, кто-то из них, как и я, подумал в эту минуту о том, что комиссия, оставляя Комаркова наедине с виной, много ему навредит. Я мог веско ответить на каждую реплику, но посчитал достойным уйти с заседания, не проронив ни слова.
Вполголоса переговариваясь, члены комиссии разошлись. Меня Виляев попросил остаться. Я было воспротивился: всё решено, тратить попусту время не к чему. Он настоял.
Сидим, глядя друг на друга. Молчим. Я потому, что устал и заглушил всякое желание упоминать о Комаркове, а Виляев, видно, напротив – готовился к разговору. И, отодвинув на край стола папку с бумагами, сказал:
– Понятна мне ваша боль и тревога, Александр Данилыч. Вижу характер настоящего фронтовика. Воевать так воевать. А тут, оказывается, тараном не возьмёшь: обстановка другая. И главное – нечем доказать. Предположения, догадки… Записи Соснова, на которые вы делали ставку, и те потеряны. Смотрел научные отчёты – в них «стрела» значится как ответвление «таёжной». Вы понимаете, о чём я говорю.
– Нет, Евдоким Михайлович, это «таёжную» Комарков назвал «стрелой».
– Верите?
– Убеждён!
– Допускаю: в чувстве творческого прилива Комарков подумал о скорой славе и соскользнул на лёгкий путь. Хотя и не следовало, но я сочувствую ему – преследуемый охотниками волк… Гордиев узел… И времени утекло, как воды в Ние. Правда, историки и археологи распознают, как жили люди тысячелетия назад. А тут случай трёхлетней давности. Право, не знаю, как и чем вам помочь… Быть свидетелем не могу – пришёл на станцию недавно. А вы-то что предлагаете?
– Верните пшенице то название, которое придумал ей Иосиф Петрович.
– Тут воля наша, – Евдоким Михайлович сдвинул хохлатые брови. – А что потом?
– Время покажет…
– Уволить мерзавца! Ступай, голубчик, на все четыре стороны. Вас на его место поставим.
– Пусть работает. Себе я дело найду.
Евдоким Михайлович лукаво прищурил глаза и улыбнулся:
– Сужу по выступлению на комиссии: вы настаиваете, может, Комарков и заслужил – посадить его за решётку…
Я возразил:
– Не прошу… не хочу Комаркову тюремного заточения. Судьёй ему быть должна своя совесть. Только она одна – и сила, и красота человека. Только и всего, чего я хочу: пусть он вырастит свою «таёженку» от начала до хорошего спелого колоса. Как Иосиф Петрович.
– Назвался груздем, так полезай в кузов…
– А на чужой каравай рот не разевай…
Виляев словно засомневался в том, о чём думал прежде, пожал плечами и сказал:
– Но, мил-человек, судьба «таёжной» окончательно не решена – пшеница в госкомиссии по сортоиспытанию. Если что, найдутся порядочные учёные и доведут её до конца.
Разговор с Виляевым притупил тревогу и, казалось, даже заронил надежду в поисках правды. Ну, а пока, думал, достаточно будет и того, чтобы вернуть пшенице её первородное название.
Вышел на улицу, постоял у входа в коридор научного корпуса, на фронтоне которого чуть полинявшими буквами все ещё сияли слова великого Данта: «Здесь надо, чтоб душа была чиста, здесь страх не должен подавать совета»…
Посёлок жил своей неброской обыденной жизнью. Шёл извечной дорогой тёплый, безоблачный день. Весело клокотала на каменистом перекатье шаловливая Ния. Шагая домой, ещё подумал о том, что будь Евдоким Михайлович в те трагические дни на опытной станции, плохого могло и не случиться, и я встретился бы сегодня с Иосифом Петровичем.
…Да, поистине красиво и дорого лишь то, чем чиста и здорова душа ЧЕЛОВЕКА.
Видел: жена омрачена, ходит сама не своя. Я высказал ей всё, чем был обеспокоен, а она, всё ещё ничему не веря, ждёт что-то, мне неведомое. Так было вчера, сегодня повторяется то же. Неужели Марина не понимает смысла моих действий или, понимая, хитрит.
Мысли всякие приходили – чаще не радужные. Думал, хватает у женщины ловкости: чужого человека рада спасти, а мужа родного подталкивает на ссору. Изменила, что ли, она судьбе своей и чести женской? Или, может, не приемлет её, тронутое забвением сердце, человека-инвалида. Стыдится она, молодая и красивая женщина, показаться с таким мужем на людях? Вроде неприязни душевной ко мне не замечаю, если она искреннего чувства своего не таит…
Стараюсь всё понять – повод, как и прежде, к недоверию не нахожу. Все дела Марина ведёт по-хозяйски. В неказистом нашем доме с прихожей-кухней, одной комнатой да крохотной Степанкиной спальней постоянная завидная чистота. Ухожен огород. Марина как-то ухитряется даже сшить себе и Степанке обновы – перекроит поношенное, сладит отрезки, и вещь смотрится, как из магазина.
