А думать было и нечего. Когда я возвратился уже в потёмках, Марина сказала:
– Послушай, Саша… Мы, вижу, и дальше не поймём друг друга.
– Ты почему так говоришь?
– Мы по-разному судим об одном и том же…
– Ну и что… Сегодня по-разному, а завтра разберёмся, кто прав, а кто виноват.
– Я спокойно пожить хочу. Не могу больше мучиться.
– Спокойной жизни всё равно, Марина, не будет… С нами-то ладно, мы взрослые. А Степанка? Он-то как? Ты подумала?
– Степанка будет со мною! Я его никому не отдам.
– За это тебе спасибо. Ну, а я… Что я? Мы долго и не жили с тобою вместе. Пережил фронтовые невзгоды. Переживу и эту беду.
За окном уже стояла тёмная ночь.
Со временем поселковцы многое узнали о новой учительнице от своих детей. Случалось, рассказывала о своей жизни сама Марина, приходили вести и от знавших её людей. Из посёлка в соседние селения, откуда являлись в школу дети, разносилась о ней добрая слава.
С малолетства Марина привыкла к жизни простой и скромной. Когда её спрашивали, где родилась, отвечала коротко – в глухомани. Было в Приангарье затерянное в распадке, среди полей и перелесков, местечко – заимка Сватково. Домов десятка полтора с хозяйственными постройками-амбарами, скотными дворами и банями. Большой казалась Марине заимка, наверное, потому что поблизости были селения поменьше, стояли они обособленно, и жили там, слышала от отца с матерью, какие-то отчуждённые люди. Сватковцы называли их богатеями и никаких связей с ними не хотели. Марина только издалека, когда выпадала дорога по ягоды или по грибы, видела высокие дома, и всегда ей было загадочно узнать, как живут там чужие люди.
В семье Марина была первенцем. Как бабушка, нянчилась с младшими братьями Алёшкой и Колькой, часто надолго заменяла им мучившуюся какой-то неизличимой хворью ещё нестарую мать, а когда та скончалась, домашние заботы легли на её хрупкие плечи.
В школу пошла с опозданием, переростком. И там постоянно стыдилась показаться среди младших товарищей. Успокоилась, когда после окончания педагогического училища поступила учиться заочно на биологический факультет университета.
Перевод из небольшой сельской начальной школы в поселковскую семилетку пришёлся по душе. Марина радовалась многолюдью и была счастлива одним самым обыденным житейским уделом – быть достойным уважения человеком.
Война отозвалась в её сердце диковинно устрашающим голосом. Беда-то какая накатилась! Осилим ли? Верила и не верила, что когда-то придёт светлый день. С тоской проводила на фронт мужа. Ушли туда же отец и братья. И тогда сначала на миг, а потом на время подольше замаячила вера в добрый исход. Окрепла в сознании мысль: извергам проклятым, фашистам, не полонить народ, который защищает свою Родину.
Позднее, зимою сорок третьего года, Марина на какое-то время сникла. Получила извещение о потерявшемся на фронте муже. Страшась потерять силы, беспамятно зарыдала и долго не могла сдержать слёзы.
Чувство обиды и горя чуточку затихло, затуманясь в заботах, лишь только к осени. Марина, безответно поверившая тогда в извещение, как-то незаметно для себя подумала о нём сомнительно. А может, Саша ещё и жив! Он должен быть живым, раз породил Степанку. Отцу нужно посмотреть сына. Будет жестоко и несправедливо, если встреча не случится. И ещё не зная, сбудется или нет желание, Марина попридержала его у сердца и ждала.
Нянька, поселковская старожилка, тётка Дорина, приходившая досмотреть за Степанкой, заметив перемену в настроении Марины, как-то спросила:
– Ты, Марина, чтой-то повеселела. Одно горе горючее вокругом, а к тебе ишо и улыбка наведывается.
– Я выплакала слёзы свои, тётя Дорина…
– Неушто и они, слёзы-то твои, скоротечны?
– Скоротечны… Как и горе – пришло и ушло.
– Рази оно, горюшко-то, уж спряталось? Тебе теперь вечно сокрушаться о муженьке своём, Сане.
– А я более сокрушаться не буду, – Марина улыбнулась и посмотрела на Дорину такими весёлыми глазами, что та едва сдержала порыв гнева.
– Это пошто же так-то, Марина Николаевна? Такого у добрых людей не бывает. Не должно быть.
Марина не хотела никому открывать доверенную только ей одной святую тайну, но на сердце было легко и радостно – разговор о муже остановить не могла.
– Саша придёт домой, – сказала, словно видела наяву.
– Марина Николаевна… извини. Хочу узнать, милая… правду или нет говорят, будто Саша твой в немецком плену оказался. Нет от парня вестей – и пошла молва по посёлку.
– Вести нету…
– Никакой?
– Долго и никакой.
– Вот видишь…
– Нет-нет, тётя Дорина… Плохо думать про Сашу я не могу. И права на это не имею. Такие люди, как Саша, дорожат и своей жизнью, и совестью.
– А кто же такую хулу пустил на свет белый? – тётка Дорина всплеснула руками.
– Не знаю. Кому-то, видно, понадобилось очернить его… И меня – тоже. После ухода тётки Дорины Марина принялась за домашние дела. Степанка уснул – не мешает. Быстренько, широко размахивая сильными руками, помыла полы, протёрла окна, приготовила ужин. За ужином подумала о завтрашнем дне. Работы всякой опять набирается уйма.
