На танкере молчали и в наступившей паузе все ясно услышали чавкающий звук урчащих насосов. На палубе нарисовался Кочан. В левой руке, слегка покачиваясь, горел яркий факел.
— Эй, начальник... гхы-гхы, кончай надрываться! Посмотри лучше вниз!
Бадаев метнулся к боковым поручням.
Большое мазутное пятно с обеих сторон окружило катер и по закону мениска успокоило волны. Кочан демонстративно качнул ярким пламенем, уронив сноп тлеющих искр себе под ноги...
Истекли последние минуты ультиматума, за ними побежало время действия, но «клопик» молчал. Где-то там, на непроглядном причале терялись в догадках: — «Может, сдались?»...
Гелимбатовский нервно передернул плечами: — «Это ж надо — тыща целковых! Не оплошать бы... Не перепортить!»...
— Давай, начальник, лови конец! — прочный линь[18], изогнувшись коброй, просвистел над головами и упал на палубу «клопика».
Солдаты видели, как сверху стравили толстый канат, по которому ловко, перебирая всеми конечностями, стал спускаться на катер Корней. Две деревянные кобуры, глухо стуча друг о дружку, притягивали к себе завороженные взгляды смотрящих...
Благополучно прибыв на место, Корней отряхнулся, и подошел к подполковнику. Тот, бледнея лицом, попятился в сторону серых шинелей.
— Вот что, начальник, или сгорим все вместе, или плывем отседова к ёманой матери!... Там, — Корней махнул маузером в сторону танкера, — два пулемета. Глаза разуй!... На тебя уж точно хватит!
Солдаты гурьбой повали навстречу Корнею. Кто-то с одобрением хлопал его по плечам, другие, бросив шинели, заспешили на помощь команде.
Катерок поднапрягся. Темная туша танкера, роняя мазутные струи, скользнула в открытое море. Стремительные маршруты пикирующих чаек безжалостно кроили утренний воздух. Опадая неровными хлопьями, растекался белесый туман. Лагуна со стоящими на якоре кораблями медленно проявлялась из небытия...
Гелимбатовский смотрел и... не видел, только глупая улыбка впаялась в его воскообразное лицо. Катерок и мятежный танкер исчезли... Испарились по неизвестной причине. Берц в бессильной злобе хлопнул перчаткой по высокому голенищу. Круто развернувшись и не оборачиваясь, зашагал в город...
— Ну, нам пора! — Корней со товарищи взобрался на ялик.
Изогнутая шея лебедки, скрипя, опустила шлюпку к поверхности моря. Шестерка отважных уходила в пограничную Турцию.
Сонные бакланы долго махали крыльями, прощаясь с маленьким яликом...
Скрипнула дверь. На палубу осторожно вышел Бадаев...
Никто не удивился, услышав сухой пистолетный хлопок...
Яркая вспышка прочертила сознанье...
Крест приоткрыл отяжелевшие веки и тут же зажмурился — наступивший рассвет ледяной радугой нещадно давил на глаза. Чувство голода перешло все границы. Прогоняя остатки непонятного сна, Корней приподнял ногу, и выбил валенком в кособоком своде снежный кирпичик... .
От терпкого чадящего дыма проснулся и Валихан.
— Эх, Корней, знал бы, что мне тут приснилось — ко мне бы нырнул!
— Ты, на чо намекаешь? — Крест отбил «голубые» помыслы сотоварища и придвинул рыбу поближе к костру.
— Приснилось, что я во дворце, а рядом... гарем... — Ахметов мечтательно закатил глазки и, закинув за голову бубликом руки, продолжил свой сладостный сон, — и бабы, как персики, раскиданы по палисаду по полной программе... Кто как... кто ноженькой дергает, кто ручкой зовет. А я — не могу! Представляешь? Сижу вроде рядом, а не могу!
Крест захохотал. В карих глазах скакнул шальной чертик...
— Раззява! Небось, «корма» или «якорь» примерзли!?
Валихан буркнул. Приятная нега обволокла беглеца, и Аман окунулся обратно в свой призрачный сон...
Степь... Пекло...
Под палящим назойливым солнцем старый пастух и его сын в четыре руки подправляли подпругу на лошадке Беке. Сама кляча, понуро опустив гриву, жевала высохшее степное разнотравье. Заодно махала облезшим хвостом, пытаясь отбиться от нудного гнуса. Но тяжелые сытые бзыки пикировали на тощий хребет, а на проплешины раскоряченных копыт тучами налетала надоедающая мошка.
— Езжай кулунум[19]! — аксакал смахнул слезинку. — Запомни, только сам ты проложишь дорогу... Видно не судьба — быть нам с тобою... Видит Аллах, — старик протянул узловатые руки к раскаленному небу, — я старался, как мог, но соседский Казарбек отобрал лошадей! Платить больше нечем... , он хочет забрать тебя в батраки... Нет, этого не будет! Пусть лучше забьет батогами!
Нудящий овод больно впился в плечо, как раз в то самое место, где рваный халат обрамлял загорелое тело. С раздражением хлопнув, Аман подхватил ненавистного бзыка. «Вот так, именно так отомщу Казарбеку!» — и мелким щелчком снес насекомому голову!
— Ну, ладно, сынок, прощай! Даст бог — свидимся...
От айрана[20] Аман отказался, в доме и так уже ничего не было...
Щемящий комок подкатил под самое горло. Никогда еще Аман не испытывал такой горькой унизительной сцены. Запрыгнул на клячу, поскакал, так и не оглянувшись ни разу...
