В доме Никиты всё шло так, как любит идти правильная работа. Утром мы ели простую кашу и хлеб, вечером похлёбку и молоко. Разговоры вытягивались редко, но метко. Никита рассказывал, как одно лето ветер принёс такой суховей, что трава ломалась в руках, как стекло. Тогда спасались только тем, что закрывали землю любым рубленым зелёным. Гаврила слушал и не перебивал, но я видел, как он в уме ставит отметки.
Однажды ночью прошёл краткий ливень. Он ударил быстро и ушёл, не успев охладить воздух. Утром мы пошли смотреть, что он сделал на поле и на целине. Пояски отработали честно. На нашей «морде», где весной вода любила делать борозду поперёк человеческой мысли, теперь вода не ушла с размаху в овраг. Она села там, где ей указали, и отдала силу вниз. На целине, в вырезанной чашке, стояла тонкая блестящая плёнка. Мы подхватили её ковшами и рассыпали по межам. Гаврила смеялся тихо, как смеются те, кто видит простую вещь и радуется её ясности.
Сенокос к этому времени вошёл в ровный след. Косу точили по утрам и на полуденных паузах. Гребни становились длиннее, копны устойчивее. В один из вечеров мы сложили пробный высокий стог на краю поля, там, где солнечный ход день за днём одинаковый. Пётр ловко «зашнуровал» стог в верхних слоях, как печник замазывает швы, и отступил. Сено стояло, как положено. Савелий сказал, что дождям теперь будет непросто его взять. Это прозвучало как небольшая победа.
Работа у участков на дворах приносила свои тихие новости. Горох стал цепляться сильней, и мы поставили ещё пару прутиков. Дарья нашла у соседей две старые сетки и натянула их, как лёгкие паруса. Ветер шёл сквозь них, а солнце уже не жгло прямой струёй. Капуста начала складывать небольшие кочаны, и я перенёс к ней тонкую крошку компоста с краёв. В жаркие дни мы ставили тень не сплошной крышкой, а полосами. Я показывал Лёньке, как ставить пластины, чтобы воздух ходил между ними, как между жабрами. Он понял быстро и стал сам подтягивать ребра туда, где лист начинал хрустеть от сухости.
Вдоль общего прохода мы положили ещё настил, чтобы колёса тележек не резали мягкий край. Деревня стала ходить как будто мягче. Не было больше торопливых шагов по чавкающей кромке. Это мелочь, но от таких мелочей ноги к вечеру не становятся свинцом. Никита однажды сказал, что вечерняя лёгкость в ноге дороже длинной речи. Я согласился и подумал, что в нашей работе выигрыш всегда складывается тяжёлыми копейками, а не редкими звонкими монетами.
Раз в несколько дней мы собирались у бочки и коротко пересчитывали план запасов. Я открывал блокнот, Матвей задавал один вопрос, слушал ответ и закрывал тему. Никаких новых торгов и обменов. Урожая пока нет, он в поле и в руках. Мы просто уточняли, кто держит какие кадки, у кого лежат семенные мешочки, кому завтра с утра идти на косовищную смену, а кому остаться у участков. Разговоры стали короче, решения крепче. В какой-то момент я поймал себя на том, что у меня уходит привычка объяснять. Достаточно одного раза. Дальше люди делают сами.
День за днём складывалась ещё одна тихая привычка. У хлевов начали появляться небольшие узкие ящики из досок, вроде кормушек, только без дна. В них складывали резаную зелень, крапиву, осоку, мелкий бурьян, который раньше шёл под ноги. Сверху посыпали золой, слегка проливали и прикрывали от солнца. Через пару дней масса тянула тёплым запахом. Это не чудо. Это честный ускоренный компост, который тут же уходил под капусту или к гороху. Дарья называла эти ящики тёплой полкой. Название прижилось.
Иногда по вечерам в деревню заглядывала усталость. Её не было видно в лицах, но она ложилась на плечи тонким одеялом. В такие вечера мы не тянули длинных разговоров. Савелий рассказывал короткую историю о том, как в молодые годы у них был год, когда всё шло наперекос, и они спаслись только тем, что не бросали каждую работу на полдороги. Роман усмехался и поправлял ремень. Никита иногда доставал старый кожаный фляж и наливал по глотку крепкого настоя трав, но не ради веселья, а ради того, чтобы сказать себе и другим, что тело сделало сегодня своё. Гаврила кивал и уходил в сени чинить рукоять вил или подтачивать зуб граблям. Я сидел у окна и смотрел, как в темноте едва светятся белые полосы настила. В такие минуты приходило спокойное знание, что мы не свернули в сторону.
В один из дней жар навалился так, что воздух стал похож на тёплую струю из печной трубы. Мы сняли косу с поля пораньше и перешли на хозяйские дела в тени. Я занялся с Романом уводом следов с мокрой кромки у колодца. Мы положили две тонкие доски, слепили из дерна невысокий бортик и насыпали поверх узкую крошку из сухой земли. Носок ноги сам нашёл новый путь, и у колодца перестали месить мягкий край. Дарья в этот день сделала настой золы сильнее обычного и прошлась по краю капусты. Соль в золе при жаре ведёт себя по-доброму, если не перегнуть. Она снимает крайний зуд у листа, прогоняет ненужных гостей и оставляет тонкий сероватый ободок, который к вечеру исчезает. Капуста дышала ровнее.