Непривычная тишина пришла однажды поздно вечером, когда все разошлись. Я сидел у окна Никиты и смотрел на дворы. Там всё было просто. Тёмные прямоугольники крыш, белые полоски настилов, тёплый квадрат света из окна Дарьи, где на столе лежала тряпица для капусты. Мне вдруг ясно стало, что мы уже не говорим о чудесах. Мы говорим о дотягивании до зимы без крика. У нас не будет излишков, чтобы этим хвастаться. Но у нас будет распределённое в руках чувство, что каждый день положил по маленькому камню в общий фундамент. Это и есть то, ради чего я сюда пришёл.
Наутро мы вывели лошадь снова. Плуг лёг в борозду так, будто он был здесь всегда. Мы не повышали голос, не торопили. Гаврила шёл впереди и время от времени оглядывался на меня. Я кивал, и он понимал, что всё идёт в нужном ритме. Матвей держал голову лошади и говорил ей тихо, едва слышно, как говорит хозяин с упрямой, но доброй силой. Роман подхватывал лом и помогал на трудных точках. Пётр и Ефим смеялись над какой-то старой деталью на плуге, которая уже несколько лет не выполняла никакой функции, но все к ней привыкли. И я понял, что в этой деревне всё встанет как нужно. Не от того, что я пришёл с умными словами. А от того, что люди приняли работу руками и положили её на свои плечи. И от этой простой мысли мне стало так легко, что я позволил себе одну лишнюю роскошь. Я на минуту остановился, поднял лицо к небу и вдохнул полной грудью.
Дальше всё было по делу. Вечером мы накрыли тонкой тканью новые кочаны, на краю поля поставили ещё одну маленькую чашу для воды, у стогов поправили верх, в хлеву подложили свежую подстилку, в компостных ящиках сняли тёплую кромку и отдали её под горох. В доме Никиты мы доплели ещё десяток мешочков и убрали их в сухой угол. Дарья, проходя вечером мимо, сказала своё простое да. В этом слове было всё. И усталость, и ровность, и согласие жить так, как подсказала земля.
Так и тянулся наш июль. Без фанфар, но с результатом, который уже можно было потрогать ладонью. Мы ещё не ели свой большой урожай. Мы его делали. Мы ещё не меняли лишнее на соль и на рыбу. У нас не было лишнего. Но у нас было достаточно для того, чтобы спокойно смотреть на завтра. Мы держали план на пятьдесят ртов, хотя в деревне их сорок один. Мы не трогали злаки ради сиюминутной каши, потому что у нас хватало ума оставить весне её законную долю. Мы научились говорить тихо, когда речь шла о земле, и громко только тогда, когда нужно было позвать людей на косовищную смену.
Однажды в конце недели мы с Никитой сидели у порога и смотрели, как в сумерках медленно гаснет последний блик на настиле у бочки. Он сказал, что не помнит, когда в последний раз шёл спать без того сучка в груди, который зябко скребётся и спрашивает, хватит ли на зиму. Я сказал, что этот сучок всё равно будет скрестись, пока не увидит кадки квашеной капусты, мешки с горохом и сушёной репой, и стога сена, пережившие первый осенний дождь. Он усмехнулся и кивнул. Значит, будем делать, сказал он, и встал. Это было самое правильное завершение дня.
Ночью деревня дышала медленно. В щели у окна висела полоска лунного света. За стеной тихо мял солому телёнок. Я лежал на лавке, слушал дом и думал о том, что эта глава нашей жизни, как и любая другая, делает только одно. Учит не бросать начатое на полдороги. Учит уважать землю и друг друга. Учит складывать будущую весну по мешочку, по кадке, по копне. И если так идти дальше, то даже плохая погода не станет бедой, а будет просто погодой. А это главное, что можно себе позволить на краю леса, среди десяти домов, которые теперь стали моими настолько, насколько это возможно без громких слов.
На рассвете запахло холодком, таким, что кажется, будто ночь тронула тебя мокрой ладонью за шею и сразу отдёрнула. Деревня просыпалась медленно. В сенях Никиты сухо шуршала метла, Гаврила клал на лавку выструганную рукоять для вил, в печи едва слышно потрескивало. Я выглянул во двор и понял по тёмному блеску настилов, что росы было щедро. В такое утро земля слушает лучше, чем днём. Надо говорить с ней без спешки.
До сенокоса добрались уже всерьёз и почти закончились большие куски. Главную «тушу» травы мы свалили и убрали, остались обрезки вдоль ручья да по краям, где коса ложится криво и косцам не по душе. Там теперь по вечерам ходили мужики с подростками, переворачивали, добирали, как хлебные крошки со стола. На дворе стояла такая пора, когда усталость лепится к плечам, но никто не жалуется. Каждому понятно, для чего это всё.
Я пошёл обводить участки у дворов. Горох уже зацепился за верёвки и держался крепко, молодые усики ловили утренний свет, как кошка ловит солнечную пылинку. Пекинская капуста в корыте сидела плотными розетками и только просила, чтобы в полдень её не жарило насухо. Рядом с Дарьей мы натянули старую тонкую ткань на невысокие дуги, она сказала тихо, что ещё найдёт куски, выстирает и прибережёт для горячих дней. Я кивнул. Дела складывались одно в другое, как тонкие доски в косяк дверей.