К вечеру вернулся к укрытию, к фильтру и ямке с углём. По дороге ловил себя на том, что каждые несколько минут проверяю метки, словно боюсь, что лес переставит деревья ещё раз. «Не заблудился ли окончательно?» — мысль возвращалась упрямо, и я гасил её делом: ещё одна каменная пирамидка, ещё один надрез на коре. В ямке уголь получился — лёгкие, звонкие куски. Сложил часть в полотняный мешок — пригодятся. В котелок налил воды, дал пройти через фильтр. Кипяток — глоток, пауза. Из мешочка чая насыпал щепотку — совсем чуть, экономя; заварил на краю кипения, чтобы не убить аромат. Кружку держал в ладонях долго, выдыхая усталость. Листья потом выловил ложкой, разложил на плоском камне — подсохнут, ещё раз пойдут.
Небо темнело скупо: звёзды зажигались по одной и держались далеко друг от друга. Созвездий, знакомых с детства, не было. Луну я не увидел. Где-то глубже, за стволами, коротко стукнули — раз, через минуту ещё — словно кто-то отбил меру времени. Я улёгся, упершись лопатками в тёплую спинку рюкзака, и слушал собственное дыхание. Сон пришёл рывками, с глупыми обрывками мыслей: «вернуться… как?.. метки… вода… утро».
Проснулся ещё до рассвета — не от холода, от запаха. Роса пахла так густо, что стирала остатки сна. Трава намочила штанины до колена, но этот холод быстро возвращал к делу. Я сделал круг вокруг стоянки, чтобы ничего лишнего не забыть. В фильтре вода стала мягче и светлее; я заварил в котелке щепотку чая — опять экономя, снова оставив листья сушиться; завтрак устроил простой: хлеб, лук, тонкий ломтик сала. В ста граммах еды бывает больше спокойствия, чем в тысячe слов.
Поднялся к скале — та, что я приметил вчера. С неё мир открывался спокойно и широко. Слева, волнами, тянулся тёмный лес; прямо лежала светлая низина, где трава ниже и равномернее — там, видимо, лучше продув, меньше риск промочить ноги; справа, далеко, над зелёной волной очень тонко дрожало светлое пятнышко, будто не дым, а дыхание тёплого воздуха. Не пелена, не столб — именно ниточка, мерцание. Я долго сидел, щурясь, то замечая её, то теряя. Хотелось назвать это «дымком», но слово не слушалось: было не похоже на печной дым — ни густоты, ни тяжести, ни привычной серости.
Я спустился в тень, налил в котелок воды, бросил щепотку соли — иногда осторожность надо разбавлять простотой — и сварил половину оставшейся лапши. После обеда пошёл вдоль ручья в обратную сторону, чтобы проверить — не заведёт ли он к болоту. Нет: дальше становился каменистым, вода звенела тоньше — хороший знак.
В одном месте под ногой мягко продалась земля — нора. Я застыл, отступил, чтобы не ломать чужого жилья. В траве увидел знакомую зелёную стрелку — хвощ. Он любит влажные места и часто показывает, где вода близко. «Спасибо», — сказал мысленно этому простому растению.
Ближе к вечеру вышел на сухой гребень. Ветер свободно бегал, приглаживая верхушки трав. Почва легче, песчанистее, крошится охотно. На гребне росло несколько кустов, похожих на карагану: листья парные, мелкие, но жилки шли иначе. Не тронул. На южном склоне — редкие стебли, похожие на злаки, но с матовой каймой; под ними земля держала тёплый хлебный дух. Я присел, мял крошку между пальцами, вспоминая, как дома мы спасали такие места: немного золы после дождя, убрать лишний шаг, дать верхнему слою дышать — и земля отвечала благодарностью, не сразу, но верно.
Я шёл много, делая крюк к светлому мерцанию не прямо, а дугой — так безопаснее и понятнее. В ложбине лёгкая рябь на траве показывала любимый ход ветра. Хорошая тропа. Я поставил ещё одну каменную метку — на случай, если придётся возвращаться в спешке. Вечерний свет стал густым, тёплым; где-то дальше, за тёмным бором, птицы резким коротким криком делили ночлег. Я не ускорялся. Поспешность обижает землю.
К сумеркам вернулся к укрытию. Огонь — не выше ладони. В котелок пошли оставшиеся грибы, тонкий кружок лука, щепотка соли. Чаю сыпанул совсем немного — листья после вчерашнего досушились, я добавил их в свежую крошку и заварил «вторяком». Терпко, но тепло. Сидел, обнимая кружку, и слушал, как в глубине леса кто-то коротко стукнул — раз, потом ещё. Этот ритм постепенно стал казаться не пугающим, а просто чужим метрономом места.
Ночью спал крепче. Снилась дорога, которая не ровной линией, а мягкой дугой уводила меня куда-то в сторону светлого мерцания. Я проснулся до рассвета с ощущением, что невидимая нитка тянется откуда-то справа, из-за тёмного бора, и не отпускает, но и не тянет силой — просто существует.
Утро пришло ровно. Я быстро собрал лагерь — не люблю оставлять следов: угли рассыпал, яму с углём прикрыл дерном, фильтр разобрал, песок вернул на отмель. Уголь взял немного — остальное оставил в ямке: вернусь — пригодится, не вернусь — не повредит. Завтракал просто: хлеб, лук, чай. Чай — снова «вторяк»: часть вчерашних листьев, подсушенных на камне, и щепоть свежих. Запас маленький — экономлю.