Перед уходом поднялся к скале ещё раз. Там, далеко, над зелёной волной, нитка светлого мерцания держалась терпеливо — ни толще, ни тоньше. Названия этому месту у меня всё ещё не было. Я решил идти «верхом», по гребням: так виднее, не вязнешь, да и ветер выносит запахи — мои и чужие — вверх, и лес меньше слышит, что в нём появился гость.
Тропа слушалась. Там, где кусты слепо лезли в колени, я обходил их по дуге, не ломая веток. Где попадались россыпи камня, ступал мягко, чувствуя, как подошва ищет выемку. На одном из поворотов заметил тонкую звериную тропку — она обвивала склон, как шнурок на ботинке. Я вставил у края палочку — свою метку — и пошёл дальше. Солнце поднялось, но жара не давила — свет здесь был плотным и каким-то добрым, как в старых августах, когда пшеница уже шелестит, а зябь ещё не пахнет сыростью.
Днём снова вышел к воде — другой ручей, шире и ленивее. Песок на отмели переливался серым и золотистым; в ладонь легла горсть — фракция мелкая, с редкой крупной примесью. Хороший материал для фильтра. Я набрал, убрал в тряпичный мешочек. Кипятил воду, делал пару глотков, снова двигался. В голове держался простой план: не торопясь выйти на линию, где мерцание начнёт превращаться в что-то более понятное, а затем — остановиться и смотреть. До языка слов есть язык дела. Им и придётся разговаривать с этим местом.
К вечеру ветер переменился. Со стороны, где держалась светлая нитка, потянуло хлебным, тёплым духом. В нём было что-то знакомое: лёгкая горчинка золы, след жареного жира, чуток дымной корки — не резкий запах печного дыма, но и не чистый воздух леса. Скорее память о чьём-то огне. Это ощущение расправило плечи лучше любого бодрящего слова: если где-то горел огонь, значит, там могли готовить или сушить, а значит — жили, а не просто проходили.
Солнце клонилось. Я вышел на кромку невысокого плато. Отсюда виделось больше. За полосой тёмного бора, над зелёной массой, в задумчивой высоте воздуха снова дрожала та самая тонкая светлая ниточка. Не дым, нет — мерцание, как от тёплого дыхания на холодном стекле. Оно держалось долго, не торопясь. Я сел, поставил рядом рюкзак, снял котелок, насыпал в него щепотку чая — столько, чтобы хватило на бледную заварку, — и, пока закипала вода, просто смотрел туда, где едва заметно шевелился воздух. Ни выводов, ни планов — только факт: там что-то есть.
Чай вышел слабым, но тёплым. Я пил медленно, экономя каждый глоток. Листья снова вынул и разложил сушиться. В рюкзаке оставалась половина булки, один лук, чуть сала, одна пачка лапши и горсть чая. Семена — нетронутые. Планшет — заряжен, но бессмысленно молчит, как пустая рация. Солнечная панель тихо ловила последний свет.
Когда стемнело, я аккуратно потушил огонь, пересыпал угли и прикрыл место дерном, чтобы не оставлять лишних знаков. Лёг спиной к рюкзаку, прислушался к лесу и к себе. В голове больше не было ни «почему», ни «за что». Одно «как»: как двигаться завтра, как не потерять линию «мерцания», как искать воду и не тратить зря еду, как беречь чай, как отмечать путь, чтобы он не исчезал, когда я отвернусь.
Ночь пахла травой и чем-то немного пряным, не из моего детства. Я повернулся на бок, подтянул рюкзак ближе, накинул на него куртку, чтобы закрыть карманы. Сон пришёл не сразу, зато без резких рывков. И, кажется, впервые за два дня я уснул без попыток угадать, что будет дальше. Было достаточно того, что есть: тёплая земля под спиной, тихая вода рядом и тонкая, почти невесомая нитка вдали, которую утром я попробую снова увидеть.
Проснулся я от того же запаха — густого, травяного, но в нём сегодня было больше тепла, чем вчера. Ночь не вымотала, как первая, и мысли складывались ровнее. Пока вода в котелке доходила до лёгкого «шевеления», я быстро пересчитал запасы: полбулки, один лук, тонкая полоска сала, одна пачка лапши, горсть чая — по-хорошему на три слабых заваривания, если сушить листья повторно; семена — неприкосновенный запас; спички — три коробка, но влажность тут такая, что грех швыряться. Планшет жив, панель ловит свет, но связи нет, и компас на карте как будто ленится решать, где север. Я записал всё это в блокнот короткими строками — так спокойнее.
Утро я начал с того, что снова поднялся к скале, где вчера заметил тонкую ниточку мерцания. Она была на месте, как будто ждала. Шла не столбом, не дымом — тихо дрожала в одном и том же месте над зелёной массой. «Ладно, — сказал я себе, — идём туда же, но не прямо. Дугой, по гребню». Ветер с утра был бодрый, и мне понравилось, как он выдувает запахи — и мои, и лесные. Когда идёшь гостем, лучше не тянуть за собой след, который кричит.