— О! Да вы я смотрю, революционеры, социалисты. — ехидно сказал Кирилл. — С такими-то мыслями — прямиком к Колоссовскому. А если без дураков, то ты, Николка, конечно же, прав.
— А я то, дурак, даже как-то поссорился с Наталкой из-за этого. Она тоже все о революции твердила, а я все высмеял.
— Думаешь о ней? — спросила Глаша сочувственно.
Николка понуро кивнул.
Мысли о Наталке все не отпускали. Расстались плохо. Поверила ли она наветам? Наконец, стало невмоготу.
— Сходи к Наталке, весточку отнеси. — попросил он как-то Глашу.
Согласие ей далось с трудом. На листке бумаги Николка нацарапал:
«Мир жаждет откровений,
таких, на грани взрыва,
когда принять -
что в новую религию податься,
когда принять
есть просто полюбить:
так полно, безоглядно,
по-детски в обожаньи замирая
от ощущения движенья бытия.».
Выпроводив Сеньку, Наталка улыбнулась и вздохнула полной грудью. Настроение было преотличнейшее. Минул кошмар последних дней, когда буквально кожей ощущала атмосферу травли, разлившуюся по городу. Ей даже в гимназии особо ретивые «подруги» во главе с Софочкой пытались устроить бойкот за дружбу с «убийцей», который, впрочем, быстро сошел на нет. За веселый нрав, сердечное и ровное отношение ко всем гимназистки любили Натали настолько, насколько недолюбливали Софу за ее высокомерие и неуживчивость. Однажды, возвращаясь домой с занятий, Наталка столкнулась с Егором Никитичем, отцом Николки, который оббивал пороги городского начальства, пытаясь добиться снисхождения для беглеца. Девушку поразил его вид, горе превратило крепкого шестидесятилетнего пожилого мужчину в белого как лунь дряхлого старика.
— Георгий Никитович, здравствуйте! — как можно громче и звонче попыталась поприветствовать отца Николки девушка.
Он поднял глаза и некоторое время смотрел не узнавая, наконец, рот старика расплылся в скорбной улыбке.
— Здравствуй, дочка, здравствуй! — стал рассказывать Егор Никитич о своих бедах. — Вот хожу, в ножки кланяюсь, да не хотят принимать, словно мальчонку уже приговорили. Вишь, как-получилось-то!
Жалость к старику переполняло Наташино сердечко, да чем поможешь.
Теперь же девочка словно очнулась от забытья и поняла главное:
— Николка — не убийца, что бы там мне ни внушали всякие Семены. Я его люблю! И он нуждается во мне. Надо его найти, но как это сделать?
За вечерним чаепитием Клавдия поинтересовалось:
— Чтой-то кавалер твой сегодня был сам не свой, пулей выскочил из дому, поссорились что ли?
Наталка только кивнула в ответ.
— Надолго, позволь спросить?
— Прогнала! Совсем!
— И то верно! Давно бы так.
Почему-то Наталка вовсе не удивилась неприязни, которая сквозила в словах тетки:
— А ведь ты его, бабушка и раньше недолюбливала.
— Не нравился он мне! — отвечала тетка о Сеньке. — Видела, что он ситуацию использует, сочувствует для вида, а у самого глаза маслянистые. Подбирается он к тебе. Ты у меня такая красавица выросла, пора тебе отбросить излишнюю доверчивость и научиться читать в мужских глазах, речах, жестах. А то беды не оберешься.
— Бабушка! — Наталка укоризненно посмотрела на Клавдию. — Тебе ведь не лицу нотации читать. Сама же говорила, что человек способен самостоятельно разбираться в своих проблемах. Я ж уже не дитя, и все прекрасно видела, все понимала: и его липкий взгляд и его не в меру приставучие ручки. Особенно мне неприятны его пальцы, они у него длинные и тонкие, мне всегда в них виделось что-то паучье.
— Верно, верно! — как-то быстро согласилась Клавдия. — Нам ли, одиноким старухам, вмешиваться в дела молодежи.
И снова подловила ее Наталка на лукавстве.
— Ну, бабушка! — взмолилась она, — Ну какая же ты старуха? То велишь по имени величать, то старость изображаешь, зачем лукавишь? Просто уже невмоготу стало его слушать, и, главное, он не верил в невиновность Николки.
— А сама-то ты веришь?
— Убеждена!
— Главное, слушать то, что сердце подсказывает, Наташенька моя! Лишь одно оно зорко.
За окном сгущались сумерки. У старой атеистки в доме не горели никакие лампадки по углам, поэтому свет керосиновой лампы на большом столе в гостиной придавал вечерним посиделкам особый уют. За столом сидели двое — внучатая племянница и ее любимая бабушка и вели неторопливый откровенный разговор. Наталка же внезапно, казалась совсем не к месту, вспомнила иной вечерний разговор в другом месте и по иному поводу.
Тогда еще стояла февральская стужа, и ветер завывал за окнами. Окоченевшую запоздалую гостью отпаивал кофеем пан Колоссовский, в миру — инженер, а во второй жизни — кумир городской революционной молодежи, а в третьей… Сколько их у него, кажется не знал и он сам..
