Ох уж эти революционеры недоделанные! Участвуя работе революционного кружка, Наталка изрядно повидала этой публики и немало вынесла ценных наблюдений о подобного рода людях. Ведь что их резко отличало от обыкновенных людей? Правильно, неряшливость! По внешнему виду сразу можно судить о степени фронды данного индивида существующему режиму. Неоперившийся юнец, студентик иль гимназист, почувствовав себя матерым революционером, сразу стремился СООТВЕТСТВОВАТЬ: одевался простонародно, переставал мыть и брить волосы, ходил мятый, весь в перхоти и непричесанный, желательно в очках и с неизменной папиросой в нечищеных зубах. В общем, какая-то дикая смесь Рахметова и Раскольникова. Не отставали и барышни. Здесь флер несколько иной. Гимназистка иль курсистка, примерившая на себя романтический образ революционера, прежде всего стремилась лишить себя природного естества, дабы не выглядывала предательская женская сущность. Девицы лишали себя прически, ограничившись простым пробором по середине головы и простым хвостиком или гулькой сзади, и обязательно цепляли на нос очки — несомненный признак ума. Добавление к этому образу простой блузки и обыкновенной суконной юбки до пола окончательно способствовали превращению молодой и прелестной девушки в серую мышь. Богатая на сильные женские типы российская история давала немало образцов для подражания: от почивших в бозе Веры Фигнер и Софьи Перовской, до здравствующих ныне Спиридоновой и Засулич. Да, еще благодаря зачитанному до дыр роману Чернышевского «Что делать», эти серые мышки усвоили, что главное в революционере — быть выше общества, выше морали и… долой условности. И серые мышки, новообращенные революционерки пускались во все тяжкие с такими же как они неоперившимися юнцами. Долой стыд — буржуазный предрассудок! Долой мораль — пережиток старого отжившего общества! Да здравствует светлое будущее, свободное от ханжества и условностей! Конечно же дополняла образ неизменная цигарка в зубах — символ равенства полов. К чести Наталки, до такого фанатизма она не доходила, поэтому изначально выглядела белой вороной среди этого скопища форменных образин. Однако, собираясь в салоне Клавдии, они курили так, что гостиная изрядно провоняла запахом табака, и это было не последней причиной, по которой раненого разместили в спальне, а не на широком диване гостиной.
Но Белавина перекурить было сложно! Едва заполучив в свои руки вожделенные чашку чаю и пепельницу он, сделав глоток, закурил и более не выпускал папиросу изо рта. Едва докурив предыдущую, доктор доставал из портсигара новую, прикуривал ее об окурок и начинал все опять. Николке, не выносившего табачного дыма, даром, что в его семействе дымили все, доктор Белавин был неприятен. Он сидел тучный, неряшливый, с сползшей на бок манишкой и выгладывающей из-под приоткрытой рубашки волосатой грудью. Портсигар его казался бездонным, кашель — раздражающим, багровое от горячего чая и папирос лицо — противным. Он и пригласил-то Белавина оттого, что тот был действительно прекрасным доктором, а кроме того, помимо своей основной практики он в знак дружбы с Мадам занимался профилактическими осмотрами и лечением Чаек. Именно поэтому его приглашение носило оттенок кулуарности и гарантировало, что история не выйдет за пределы этого дома. Глашу он, конечно, узнал, точнее, знал как Гимназистку, однако виду не подал, ни словом не обмолвился и относился к ней ровно так как и к другим.
После первой чашки чая и сигареты Дмитрия Сергеевича потянуло на рассуждения, и доктор оседлал любимый конек. Закурив следующую папироску, доктор Белавин задумчиво и несколько картинно выпустил в потолок аккуратные кольца дыма и требовательно взглянул на сидящих напротив Наталку с Николкой:
— Ну-с, молодые люди-с, в чем острота настоящего момента мировой политики? — при этом он, надо и не надо, при каждом удобном случае употреблял уже почти вышедшую из оборота приставку «с», что придавало его речи оттенок архаичности.
Николка с Наталкаой молча переглянулись и пожали плечами, а Глаша вообще никак не среагировала, продолжая пить чай, погруженная в свои мысли. Впрочем, ответ на вопрос и не требовался, ведь он был риторическим, и задан задал его доктор исключительно для затравки перед монологом. Доктор упивался собственной исключительностью.
— А острота настоящего момента, — он многозначительно поднял вверх палец, — Состоит в славянском вопросе. Сегодня он — гвоздь мировой политики.
— Почему? — не выдержал Николай, хотя Наталка незаметно толкала локтем его в бок.
Лучше бы он не задавал этого вопроса! Оказалось, что Дмитрий Сергеевич только и ждал этого ждал и, получив пас обратно, пустился в длинные и скучные рассуждения.
— Вот! Кто самый многочисленный этнос в Европе? Славяне! У кого менее всего жизненного пространства в Европе? У славян! Какие народы менее всего склонны к государственному управлению? Славяне!
— А как же Россия?
