– Это как плевок в душу, – тихо произнесла Филомена.
– Да! Я должна была бы вызвать его на дуэль. Так поступают мужчины. Но женщины – мы просто должны терпеть всю боль и позор, когда кто-то делает нам больно. Как я могу рассказать родным, что Ричард хочет со мной развестись?! Мама скажет, что это я виновата, что я была плохой женой. Джонни и Фрэнки будут относиться ко мне как к падшей женщине. Что бы я ни сказала, они мне не поверят. В этой семье все любят только говорить. И никто из них не способен выслушать другого. Кроме тебя. Ты же все видишь и понимаешь, правда? Недаром у тебя такие большие глаза. Я видела, как ты наблюдаешь за нами. Я вижу, что ты по-настоящему любишь Марио. Как бы я хотела, чтобы и меня кто-нибудь любил так же…
– Ты все еще любишь Ричарда? – неуверенно спросила Филомена.
Петрина прерывисто вздохнула.
– Я думала, что он очень красивый. Он говорил, что хочет разделить со мной весь мир. А еще – что я похожа на киноактрису и что стану его путеводной звездой. Я думала: «Вот наконец мой шанс, с ним я буду в безопасности». Какой же глупой я в итоге оказалась…
– Ты хочешь бороться за свой брак? – спросила Филомена.
Петрина покачала головой:
– Я пыталась и проиграла. Все, что у меня осталось, – это моя гордость.
– А Пиппа? Как она отнеслась к тому, что ее родители больше не живут в одном доме?
– Моя дочь уже взрослая, у нее мудрая душа, и Пиппа похожа на тебя – тоже видит все так, как оно есть на самом деле, – усмехнулась Петрина. – В любом случае за последние несколько недель мы с мужем редко бывали дома вместе. Так что для Пиппы не станет новостью, если мы будем жить раздельно. Нет, не думаю, что мы сможем навредить ей еще больше, чем до этого.
– Тогда, возможно, все к лучшему, – заметила Филомена. – Ты станешь свободной, сможешь полюбить другого мужчину – того, кто будет любить тебя больше жизни.
Петрина немного помолчала, а потом тихо произнесла:
– У меня уже была такая любовь, но тогда я была еще юной девочкой. Его звали Бобби. Он пел в музыкальной группе и мог бы стать звездой, но я слышала, что он отправился в военное училище. Я никогда его больше не встречала.
– Тогда ты найдешь еще кого-нибудь. Три – счастливое число, – сказала Филомена.
Петрина искренне рассмеялась.
– О, Роза! – воскликнула она. – Возможно, ты сможешь стать мне сестрой, которой у меня никогда не было и которую мне всегда хотелось иметь. – Теперь Петрина с интересом взглянула на Филомену. – Как у вас дела с Марио? – тактично поинтересовалась она. – Все ли между вами… в порядке, в том смысле, в каком обстоят дела у мужа и жены? Будут ли у вас дети?
Несмотря на то что Филомена сама волновалась по этому поводу, ответ ее прозвучал решительно:
–
Ахнув, Петрина ухватила Филомену за руку, и та почувствовала, как в кожу впиваются длинные острые ногти, покрашенные ярко-красным лаком.
– Знаешь, Люси и Эми попросили друг друга быть крестными своим детям, – поведала Петрина. – Но меня никто ни разу об этом не просил. А они должны были сделать это хотя бы из вежливости. Я ведь все-таки самая старшая из них. Думаю, они боятся и меня, и маму.
– Дети вовремя сплотят нас всех, всю семью, – улыбнулась Филомена.
Петрина глубоко вздохнула:
– Пусть тогда это Рождество будет для нас веселым и принесет лучший Новый год.
Филомена улыбнулась, но ей вспомнились суеверия ее родины. Никогда не желай никому «счастливого нового года», пока не настанет первый день января. Иначе ты перенесешь часть своих прежних забот из старого года в новый.
Тесса всегда держала слово, поэтому она организовала встречу с Алонцей в шикарной чайной на Пятой авеню, помещение которой украшали белые и розовые драпировки, на мраморных столиках радовали взгляд хрупкие китайские вазы и чашки, а посреди высилась сцена, на которой женщина играла на арфе для леди в больших шляпах и мехах, – все в чайной говорило о том, что мужчинам тут не место.
Тесса выбрала столик в центре этого благопристойного мирка, где шепот хорошо воспитанных покровителей прерывался только деликатным позвякиванием чайных ложек, подавая новым посетителем знак, что вести неторопливые беседы нужно тихим голосом.
Однако Алонца опоздала и ворвалась в чайную, не обратив внимания на ее атмосферу. Она громко и запальчиво назвала свое имя администратору, и та подала знак официанту спешно проводить Алонцу к столику Тессы.
Алонца надела на встречу мех непонятного животного, вцепившегося в собственный хвост, и вычурную шляпу, но была без перчаток. Когда она сбросила с себя пальто и надменно протянула его официанту, обнаружилось, что на ее груди сверкает дорогое серебряное ожерелье с настоящей бирюзой.
– Рождественский подарок от моих любящих сыновей, – объявила она вместо приветствия. – Они потратили на него последние деньги.
Тессе было ее искренне жаль, но при упоминании ожерелья она заметила:
