Всё время, пока гроб стоял в Доме печати на Никитском бульваре, шла гражданская панихида. Качалов читал стихи, Собинов пел. Райх обнимала своих детей и кричала: «Наше солнце ушло…» Мейерхольд бережно обнимал её и детей и тихо говорил: «Ты обещала, ты обещала…» Мать Есенина стояла спокойно, с каким-то удивлением оглядывала всех.
Мы с трудом нашли момент, когда не было чужих, закрыли дверь, чтобы мать могла проститься, как ей захочется.
Гали не было у гроба. Она была где-то далеко и опоздала.
После похорон начались концерты, посвящённые Есенину. В Художественном театре пел Собинов, читал стихи Качалов. На вечере во втором МХАТе выступал Андрей Белый.
Потом пошла спекуляция на смерти Есенина. Очень уговаривали и меня выступать на этих концертах. Я отказалась, но устроители все-таки как-то поместили на афише мою фамилию.
В день концерта Галя привела ко мне младшую сестру Есенина – Шуру, почти девочку. Ей тогда, наверно, не было и 14 лет. Галя сказала, что Шура хочет пойти на концерт, чтобы послушать, как я буду читать стихи Сергея. «Я не хочу, чтобы Шура ходила на эти концерты. Вот я и привела ее к вам, чтобы вы почитали ей здесь». – «Галя, я не буду читать на концертах вообще, а тем более стихи, посвящённые мне». Как просияла Галя, как вся засветилась: «Значит, вы его любили. Я всё хожу и ищу, кто его по-настоящему любил».
Когда я уже работала в Брянском театре, сестра Тамара переслала мне Галино письмо (Галя не знала, что я уехала). Она извинялась, что больше не приходила ко мне.
«Я ни к кому не хожу, даже к Мариенгофу. Посылаю вам карточки Сергея, которых, по-моему, у вас нет».
Я написала ей письмо и получила ответ от девушки, которая с ней жила. Она написала, что Галя застрелилась на могиле Есенина.
Потом мне К. Зелинский сказал, что Галя целый год приводила в порядок архив Есенина и, когда закончила, – застрелилась.
Разбирая архив, Зелинский был поражён, с какой любовью делала это Галя. Он сказал: «Какая бы женщина не уничтожила письмо Есенина, в котором он писал: „Я знаю, что ты мой самый лучший друг, но как женщина ты мне не нужна”. Но это написал Есенин, и Галя сохранила письмо в архиве.
Никритина мне говорила после смерти Есенина, что она не могла без слёз смотреть, когда, выйдя из больницы, перед отъездом в Ленинград, Есенин пришел к Мариенгофу мириться. Они сидели обнявшись, счастливые. Есенин, уходя, попросил: «Толя, когда я умру, не пиши обо мне плохо». Мариенгоф написал «Роман без вранья».
Жена Устинова волновалась, говоря, что её мучит мысль, что как-то и она виновата в смерти Есенина.
Приехав в Ленинград, Есенин по вечерам приходил к Устинову и подолгу разговаривал с ним. Она устала от этого. И когда Есенин в эту последнюю ночь стучал к ним, она не пустила его.
Я знала со слов Церетели, что доктор Усольцев искал по всей Москве Есенина. Говорил, что он рано вышел из больницы, что ещё нельзя его было выпускать.
Я только после его смерти поняла, что он всё так же был одинок. Узнала, что Галя уехала, ушла из его жизни. Что с женитьбой на Толстой ничего не получилось. Очевидно, они были очень разные люди.
Что произошло в Ленинграде? Он уехал в Ленинград от всего, что ему мешало, хотел жить по-другому. Хотел издавать журнал. Хотел выписать сестёр, Наседкина (мужа Кати), хотел жить здоровой, деловой жизнью.
И что случилось там, в Ленинграде? Что такое его друзья Эрлих, Устиновы, Клюев и др.?
Из воспоминаний Эрлиха: «Разговаривали, пили чай, ели гуся. Разговоры были одни и те же: квартира, журнал, смерть. Время от времени Есенин умудрялся достать пиво, но редко и скудно…
Денег у него было немного, а к субботе и вовсе не осталось. Клюев после того, как Сергей прочитал свои последние стихи, сказал: „Вот, Серёженька, хорошо, очень хорошо! Если бы их собрать в одну книжку, то она была бы настольной книгой для всех хороших, нежных девушек”. Сергей сердился. Несколько раз читал „Чёрного человека”».
Я не верю Эрлиху! Я не верю, что он забыл прочитать стихотворение «До свиданья…». Как можно забыть, когда Есенин ему, другу, дал листок, написанный кровью.
Е. А. Устинова пишет: «Пришёл поэт Эрлих. Сергей Александрович подошёл к столу, вырвал из блокнота написанное утром кровью стихотворение и сунул Эрлиху во внутренний карман пиджака. Эрлих потянулся рукой за листком, но Есенин его остановил: „Потом прочтёшь, не надо”. И Эрлих забыл? Не верю. Он видел, в каком состоянии был Есенин, и забыл? А если забыл, – не знаю, что хуже».
Марков Н. И. («Есенин и русская поэзия»): «Мы втроём: Клюев, Приблудный и я – оказались в номере, где остановился поэт раньше других гостей. Зашёл разговор о последних стихах Есенина.
„Пожалуй, для поэта важно вовремя умереть, как Михаилу Тверскому”, – сказал задумчиво Клюев. С появлением ленинградских имажинистов (Эрлиха и Шмерельсона) в номере стало шумно.
Они с азартом утверждали, что Есенин перестал быть поэтом и пишет „дешёвые” стихи, вроде „Руси уходящей”. Я рано ушёл, не желая участвовать в споре… Наутро, встретившись со мной на лестнице редакции, Приблудный сказал: „Есенин повесился”».
