- Жаль, что мне не встать рядом с тобой в этой битве! – Сэр Роберт вздохнул обреченно, покачал головой. – Ты должен понимать, что сейчас поставлено на карту. Враг давно готовился заполучить то, что скрывает Заповедь, это несомненно. Если бы я только мог знать, что замышляют чернокнижники Суль!
- Вам известно, что скрывает Заповедь?
- Увы, нет. Может быть, Элика права, считая, что там скрыт меч Зералина?
- Допустим, что так. Тогда скажите мне, сэр, если бы этот меч попал к вам в руки… ну, только представьте себе… кому бы вы отдали его, императору или виари?
- Я знаю, что у тебя на сердце, - сэр Роберт так же, как и в прошлый раз, протянул руку, чтобы коснуться моей щеки, и так же со вздохом опустил ее. – Слушай только себя. Я горжусь, что сегодня мой сын решает судьбы империи, а может быть, всего мира. Но я не властен делать выбор за тебя. Если меч окажется в твоих руках, решай мудро. Помни, что от твоего решения будут зависеть жизни миллионов.
- Когда я отдам меч императору, виари присягнут ему, как наследнику Зералина.
- Да, но своей земли обратно не получат. – Сэр Роберт помолчал. – И есть опасность, что дуайены, получив меч, могут выступить на стороне Суль, заручившись обещанием чернокнижников вернуть им прибрежные провинции.
- Что же мне делать?
- Думать. У тебя есть немного времени на размышление. Но прежде вы должны довести до конца мою битву. Ирван Шаи, освободивший Иштар, не просто так искал способ открыть эльфийские порталы. И Дуззар на Порсобадо неспроста охотился за Харрас Харсетта. Возможно, вам придется встретиться с врагом, мощь которого превосходит всякое воображение. Помни об этом, сынок. И прощай, наше время истекло…
***
Мы с Домашем покинули таверну после плотного завтрака и приехали в Каль на закате. В резиденции нас встретил обрадованный нашим возвращением Джарем, но я не стал объясняться с ним, решив сделать это позже. Епископ Кальский как раз проводил вечернюю службу в городском соборе. Так что принял он нас с Домашем лишь после окончания вечерни. Разговор проходил в его кабинете. По совету Элики я не стал сообщать епископу все подробности сражения в монастыре, умолчал о предательстве Бодина и ничего не сказал о найденном столе-карте. Перед аудиенцией я предупредил Домаша, что Ошеру не обязательно знать все детали, и байор меня поддержал. Ему, по большому счету, было параллельно. Так что я упомянул лишь о триптихе в Харемской церкви и связанных с ним выводах, а также об изображении на кресле настоятеля. Ошер выслушал меня с величайшим вниманием, и мне показалось, что мой рассказ впечатлил его.
- Вы избегли страшной опасности, сын мой, - сказал он, когда я закончил говорить. – Бедный отец Бодин, да примет Матерь его душу! Я сообщу о случившемся в Святейший Трибунал, будьте спокойны.
- Он погиб в бою, как истинный воин, - сказал я.
- Подумать только, в моем диоцезе действовал вампир, а я об этом не знал! Нужно сообщить в Рейвенор.
- Вампира больше нет, ваше преосвященство. Он убит.
- Да, но могут остаться его пособники. Или те, кто вступал в контакт с этой тварью. Вы же знаете, шевалье, чем это может обернуться.
- Конечно, монсеньер. Вы правы.
- Что вы намерены делать дальше?
- Я вернулся в Каль только для того, чтобы сообщить вам о смерти отца Бодина и дать отчет о событиях в монастыре. Теперь же я немедленно отправляюсь в Левхад. Необходимо рассказать ее величеству Вотане о наших находках.
- Думаю, королева будет впечатлена вашим рассказом.
- Монсиньор, - заговорил я, стараясь выглядеть максимально невозмутимым, - есть ли какая-то информация, которой вы можете дополнить наши открытия? Ведь вы лучше меня знаете историю обители, и о Мацее Хомрате тоже.
- Что вам сказать, сын мой? – Епископ сел в кресло, предложил мне занять другое, а Домашу указал на низкую скамью у стены. – Да, я виссинг и горжусь тем, что принадлежу к этому древнему, отважному и свободолюбивому народу. Однако почти тридцать лет моей жизни я провел в Рейвеноре и потому считаю себя еще и имперцем. Мне претит ненависть, которую испытывает часть моих соплеменников к империи. В своем служении я пытаюсь своим пастырским словом просветить умы людей, сказать им, что перед ликом Матери нет ни имперца, ни виссинга, ни виари, поскольку все мы – Ее дети, равно любимые Ею. Увы, я вижу, что ненависти не становится меньше, и это ранит мое сердце.
- Чем это может быть вызвано, монсиньор? Неужели люди в Виссении и впрямь верят, что времена королевы Зендры однажды вернутся?
