Тем временем Данфельд мановением руки призвал всех к спокойствию, а затем дал знак одному из оруженосцев; подойдя к Юранду и схватившись за веревку, висевшую на его шее, тот подтащил рыцаря на несколько шагов ближе к столу.
Данфельд обвел всех торжествующим взглядом.
– Смотрите, – сказал он, – как могущество ордена побеждает злобу и гордыню.
– Дай Бог, чтобы всегда так было! – ответили хором присутствующие.
На минуту снова воцарилось молчание, затем Данфельд обратился к пленнику:
– Как бешеный пес, кусал ты орден, и потому Бог дал, что, как пес, ты стоишь перед нами с веревкой на шее и ждешь от нас милости и пощады.
– Не равняй меня с псом, комтур, – ответил ему Юранд, – ибо ты умаляешь честь тех, кто бился со мною и погиб от моей руки.
Ропот пробежал по толпе вооруженных немцев; трудно, однако, было сказать, разгневала ли их смелость ответа или поразила его справедливость.
Но комтуру не понравился такой оборот разговора.
– Смотрите, – воскликнул он, – обуянный кичливостью и гордыней, он еще плюет нам в глаза!
А Юранд воздел руки, как бы призывая небо в свидетели, и ответил, качая головой:
– Бог видит, что моя гордыня осталась за воротами замка. Бог видит и рассудит, не опозорили ли вы сами себя, позоря мое рыцарское достоинство, ибо одна у нас честь, и блюсти ее должен всякий опоясанный рыцарь.
Данфельд нахмурился, но в эту минуту замковый шут закричал, лязгая цепью, на которой он держал медведя:
– Проповедь, проповедь! Из Мазовии проповедник явился! Слушайте проповедь!
Затем он обратился к Данфельду:
– Господин! Граф Розенгейм, когда звонарь своим звоном слишком рано разбудил его к проповеди, велел ему съесть от узла до узла всю веревку колокола; у этого проповедника тоже веревка на шее, велите ему съесть ее, пока он кончит проповедь.
И шут с беспокойством воззрился на комтура, не зная, засмеется ли тот или прикажет высечь его за то, что он некстати вмешался в разговор. Но крестоносцы, учтивые, кроткие, даже смиренные, когда они чувствовали свою слабость, не знали никакой жалости к побежденным. Данфельд не только кивнул скомороху, разрешая ему продолжать потеху, но и сам позволил себе столь неслыханную грубость, что на лицах некоторых молодых оруженосцев изобразилось изумление.
– Не жалуйся, что тебя опозорили, – сказал он. – Если я даже на псарню тебя пошлю, то псарем ордена лучше быть, чем вашим рыцарем.
А осмелевший шут закричал:
– Принеси скребницу да почисти моего медведя, а он тебе космы лапой расчешет.
Там и тут раздался смех, чей-то голос крикнул из толпы:
– Летом будешь камыш косить на озере.
– И раков ловить на падаль, – закричал другой.
– А сейчас, – прибавил третий, – ступай отгонять воронье от висельников. Хватит тут тебе работы.
Так издевались они над страшным для них некогда Юрандом. Постепенно вся толпа заразилась весельем. Кое-кто, выйдя из-за стола, подходил к пленнику поближе и, глядя на него, говорил: «Так это он самый и есть, тот кабан из Спыхова, которому наш комтур выбил клыки? Глянь, да у него пена на морде. И рад бы укусить, да не может!» Данфельд и другие братья хотели сперва изобразить некоторое подобие торжественного судилища, но, увидев, что у них ничего не получается, тоже поднялись со скамей и смешались с окружавшей Юранда толпой.
Правда, это не понравилось старому Зигфриду из Янсборка; но сам комтур сказал ему: «Не хмурьтесь, то-то будет потеха!» И они тоже стали глазеть на Юранда; случай и впрямь был исключительный, ибо раньше рыцарь или кнехт, увидевший его так близко, закрывал обычно глаза навеки. Некоторые говорили: «Плечист, ничего не скажешь, хоть и кожух на нем под вретищем; обвертеть бы его гороховой соломой да водить по ярмаркам…» Другие, чтобы стало еще веселей, потребовали пива.
Через минуту зазвенели пузатые братины, и темный зал наполнился запахом пены, стекающей из-под крышек. «Вот и отлично! – сказал, развеселившись, комтур. – Эка важность, опозорили его!» К Юранду снова стали подходить крестоносцы; тыча ему в бороду братины, они приговаривали: «Что, мазурское рыло, небось хочется выпить!» А некоторые, плеснув себе в пригоршню пива, брызгали ему в глаза. Юранд стоял в толпе, оглушенный, уничтоженный; наконец он шагнул к старому Зигфриду и, чувствуя, что больше ему не выдержать, крикнул во весь голос, чтобы заглушить шум, стоявший в зале:
– Заклинаю вас всем святым, отдайте мне дочь, как вы обещали!
Он хотел схватить старого комтура за правую руку, но тот поспешно отодвинулся и сказал:
– Прочь, невольник! Чего тебе надобно?
– Я отпустил Бергова на волю и сам пришел сюда, потому что вы обещали отпустить за это на волю мою дочь.
– Кто тебе обещал? – спросил Данфельд.
– Ты, комтур, коли только есть у тебя совесть.
– Свидетелей тебе не найти, а впрочем, они и не нужны, когда речь идет о чести и слове.
– О твоей чести, о чести ордена! – воскликнул Юранд.
– Что ж, тогда мы отдадим тебе твою дочь! – ответил Данфельд.
Затем он обратился к присутствующим и сказал:
