Но вот старый Зигфрид и брат Ротгер взбежали на хоры, которые тянулись вдоль зала над большими окнами, и стали звать за собой других. Толкая друг друга на узеньких ступенях, все стремительно ринулись наверх, чтобы, укрывшись поскорее на хорах, разбить оттуда богатыря, с которым немыслим был рукопашный бой. Наконец последний солдат захлопнул за собой дверь, ведущую на хоры, и Юранд остался внизу один. На хорах раздались крики радости и торжества, и вскоре на рыцаря полетели тяжелые дубовые скамьи, и табуреты, и железные рукояти факелов. Одна из рукоятей угодила Юранду в лоб над бровями и залила ему кровью лицо. В ту же минуту распахнулась высокая входная дверь, и кнехты, которых кликнули в верхние окна со двора, толпой ввалились в зал с копьями, алебардами, секирами, самострелами, дрекольями, веревками и всяким иным оружием, какое они только успели второпях захватить.
А обезумевший Юранд отер левой рукой кровь с лица, чтобы она не мешала ему видеть, сжался весь и ринулся на всю эту толпу. Снова в зале раздались крики, лязг железа, скрежет зубов и пронзительные стоны умирающих.
Вечером в том же зале сидел за столом старый Зигфрид де Лëве, который после гибели комтура Данфельда временно принял управление Щитно, а рядом с ним брат Ротгер, рыцарь де Бергов, бывший невольник Юранда, и двое благородных юношей на искусе, которые вскоре должны были надеть белые плащи. Зимняя буря выла за окнами, сотрясая свинцовые переплеты и колебля пламя факелов, пылавших на железных рукоятях; клубы дыма от дуновения бури вырывались порой из камина. Братья собрались на совет; однако все хранили молчание, ожидая, что скажет Зигфрид, а тот, опершись локтями на стол и сжав руками седую поникшую голову, сидел угрюмый, с мрачной тенью на лице и темной думой на сердце.
– О чем же нам совет держать? – спросил брат Ротгер.
Зигфрид поднял голову, посмотрел на брата, вызвавшего его из задумчивости, и сказал:
– О погроме, о том, что скажут магистр и капитул, и о том, как нам поступить, чтобы не произошло вреда для ордена.
Он снова умолк и только через минуту огляделся кругом и втянул в себя воздух.
– Тут еще пахнет кровью.
– Нет, комтур, – возразил Ротгер. – Я велел вымыть полы и покурить серой. Это серой пахнет.
Зигфрид обвел странным взглядом присутствующих и воскликнул:
– Дух света, упокой усопших брата Данфельда и брата Готфрида!
Все поняли, что старик взывает к Богу и молит об упокоении усопших потому, что при упоминании о сере он подумал про ад; трепет обнял рыцарей, и они хором ответили:
– Аминь, аминь, аминь!
С минуту слышался вой ветра и дребезжание оконных переплетов.
– Где тела комтура и брата Готфрида? – спросил старик.
– В часовне. Священники поют над ними литании.
– Они уже в гробах?
– В гробах, только у комтура закрыта голова, у него и череп и лицо разбиты.
– Где остальные мертвецы? Где раненые?
– Мертвецов положили на снег, чтобы они закоченели, пока сколотят гробы, а раненые уже перевязаны и лежат в госпитале.
Зигфрид снова сжал руками голову.
– И все это сотворил один человек!.. Дух света, храни орден, когда начнется великая война с этим волчьим племенем!
Ротгер поднял глаза, словно силясь что-то вспомнить.
– Я слыхал под Вильно, – сказал он, – как самбийский правитель говорил своему брату, магистру: «Если ты не начнешь великой войны и не истребишь это племя так, чтобы стерлась сама память о нем, горе тогда нам и нашему народу».
– Господи, пошли великую войну, дабы нам сразиться с ними! – сказал один из юношей, пребывающих на искусе.
Зигфрид устремил на него долгий взгляд, как бы желая сказать: «Сегодня ты мог сразиться с одним из них», – но при виде невзрачной фигуры юноши вспомнил, быть может, о том, что и сам, несмотря на все свое прославленное мужество, не пожелал идти на верную смерть, и не стал укорять его.
– Кто из вас видел Юранда? – спросил он.
– Я, – ответил де Бергов.
– Он жив?
– Жив. Лежит в той самой сети, которой мы его опутали. Когда он очнулся, кнехты хотели добить его, но капеллан не позволил.
– Добивать нельзя. Он у мазуров человек значительный, они подняли бы страшный шум, – возразил Зигфрид. – И скрывать все, что случилось тут, нам не придется, слишком много было свидетелей.
– Что же нам говорить и что делать? – спросил Ротгер.
Зигфрид задумался.
– Вы, благородный граф де Бергов, – заговорил он через минуту, – поезжайте в Мальборк к магистру. Вы томились в неволе у Юранда и как гость ордена вовсе не должны непременно за нас заступаться, вам поэтому скорее поверят. Расскажите обо всем, что вы видели, о том, как Данфельд отбил у пограничных разбойников какую-то девушку и, думая, что это дочь Юранда, дал ему знать об этом, как Юранд прибыл в Щитно и… ну, о том, что было дальше, вы сами знаете…
– Простите, благочестивый комтур, – сказал де Бергов. – Я томился в Спыхове в тяжкой неволе и как ваш гость охотно свидетельствовал бы за вас; но скажите мне, чтобы совесть моя была спокойна: не было ли в Щитно подлинной дочери Юранда и не вероломство ли Данфельда разъярило так ее грозного отца?
