– Ну-ну! – говорил он сам с собою. – Богданец в безопасности, и Згожелицы в безопасности. Взбесятся они, как дознаются, что Ягенка уехала, а стеречь и ее добро, и мое будут, потому поклялись. Умишком-то Бог меня не обидел!.. Где нельзя кулаком, надо хитростью взять… Ворочусь, так не миновать мне, верно, со стариком биться, ну да это все пустое… Вот бы так и крестоносцев поймать на удочку… Только дело это нелегкое… У нас и напорешься на собачьего сына, так уж если он поклянется тебе рыцарской честью и гербом, то сдержит клятву, а для них клятву дать – все едино что в воду плюнуть. А может, пособит мне Пресвятая Дева и пригожусь я на что-нибудь Збышку, как пригодился сейчас детям Зыха и Богданцу…
Тут старику пришло в голову, что Ягенка могла бы и не ехать, все равно оба Вилька будут стеречь ее пуще глаза. Однако через минуту он отбросил эту мысль: «Вильки будут стеречь, зато Чтан еще больше навяжется. Бог его знает, кто кого победит, но только без набегов да побоищ дело наверняка не обойдется, а от этого могут пострадать Згожелицы, сироты Зыха, да и сама Ягенка. Один Богданец стеречь Вилькам будет легче, а девушке лучше подальше быть от обоих буянов да поближе к богатому аббату». Мацько не верил, что Дануся вырвется живой из лап крестоносцев, и не терял надежды на то, что Збышко вернется когда-нибудь вдовый и тогда непременно поймет, что Ягенка его суженая.
– Эх, Господи Боже мой! – говорил он себе. – Вот бы в придачу к Спыхову да взял бы он еще потом за Ягенкой Мочидолы и все, что оставит ей аббат, – не пожалел бы я круга воску на свечи!
Раздумывая обо всем этом, старик и не заметил, как доехал до Богданца. Была уже поздняя ночь, и он очень удивился, увидев яркий свет в окнах. Слуги тоже не спали, и не успел Мацько въехать во двор, как навстречу ему выбежал конюх.
– Гости у нас, что ли? – спросил старик, слезая с коня.
– Паныч из Згожелиц с чехом, – ответил конюх.
Мацько еще больше удивился. Ягенка обещала приехать на другой день на рассвете, и они тотчас должны были тронуться в путь. Зачем же приехал Ясько, да еще в такой поздний час? Старый рыцарь испугался, не стряслась ли в Згожелицах какая-нибудь беда, и с беспокойством вошел в дом.
Однако в горнице ярко и весело горели смолистые дрова в большой глиняной печи, которую поставили вместо обычного, сложенного посреди горницы очага, а над столом пылали в железных подставках два факела, при свете которых Мацько увидел Яська, чеха Главу и юного оруженосца с лицом румяным, как яблочко.
– Как живешь-можешь, Ясько? Как там Ягенка? – спросил старый шляхтич.
– Ягенка велела вам сказать, – целуя старику руку, ответил паренек, – что она раздумала и решила остаться дома.
– Побойся Бога! Как же так? Что это ей пришло в голову?
А паренек поднял на него голубые глаза и залился смехом.
– Чего же ты хохочешь?
Но в эту минуту чех и юный оруженосец тоже разразились веселым смехом.
– Вот видите! – воскликнул мнимый паренек. – Кто же меня узнает, коли даже вы не признали?
Только теперь, присмотревшись к красивой фигурке, Мацько воскликнул:
– Во имя Отца и Сына! Прямо тебе ряженый на масленой! Ты, коротышка, чего сюда явилась?
– Как чего?.. Кому в путь-дорогу, тому уж пора собираться!
– Да ведь ты завтра на рассвете хотела приехать?
– Как не так! Завтра на рассвете, чтобы все меня видели! Завтра в Згожелицах подумают, что я у вас в гостях, и хватятся меня только послезавтра. Сецехова и Ясько все знают; но Ясько рыцарской честью поклялся, что расскажет обо всем только тогда, когда дома поднимется переполох. А что, не признали вы меня, а?
Тут засмеялся и Мацько.
– Дай-ка я получше рассмотрю тебя… Эх, и хорош мальчишка!.. И совсем особенный, потому и деток от него можно дождаться… Верно говорю! Эх, будь я помоложе! А ты все-таки, девка, берегись, не больно вертись у меня перед глазами! Берегись!..
И он погрозил ей пальцем, смеясь и глядя на нее с восхищением, потому что такого паренька в жизни не видывал. Волосы Ягенка убрала под шелковую красную сетку, надела зеленый суконный полукафтан и штанишки, широкие в бедрах, а внизу совсем узенькие, причем одна штанина была такого же цвета, как сетка, а другая полосатая. На боку у нее висел небольшой меч с богатой насечкой, ясное, как зорька, личико улыбалось, и вся она была так хороша, что глаз от нее нельзя было отвести.
– Боже ты мой! – восклицал повеселевший Мацько. – То ли красавец князек, то ли цветочек?
Затем он повернулся к другому пареньку:
– Ну а этот?.. Тоже ряженый?
– Да ведь это дочка Сецеховой, – ответила Ягенка. – Нехорошо мне быть одной среди вас, не так ли? Вот я и взяла с собой Анульку, вдвоем все-таки веселее, да и поможет она мне, и прислужит. Ее тоже никто не признает.
– Вот тебе, бабушка, и свадьба! Мало было одной, на тебе две!
– Не смейтесь.
– Да я не смеюсь, но только днем-то вас всякий признает.
– Это почему же?
– Коленки вместе держишь, да и она тоже.
– Перестаньте!
– Я-то перестану, мое время прошло, а вот перестанут ли Чтан с Вильком, это одному Богу ведомо. Знаешь ли ты, стрекоза, откуда я возвращаюсь? Из Бжозовой.
