Ушел Глава затемно, и ждали его к полудню, однако он не появлялся, и все стали тревожиться. Напрасно после полудня слуги все прислушивались, не раздадутся ли в лесу его шаги. Вит только рукой махал: «Не воротится, а коли и воротится, так на наше же горе, потому Бог один знает, не с волчьей ли мордой, оборотит его нечистая сила в вурдалака!» Все пугались, слушая его речи, Мацьку и то было не по себе, а Ягенка все повертывалась к лесу и осеняла его крестом. Анулька тщетно искала передник на своих обтянутых штанишками коленках, нечего было ей прижать к глазам, прижимала она пальцы, и они тотчас становились у нее мокрыми от слез, которые катились одна за другой по щекам.
Однако в час вечерней дойки, когда солнце клонилось к закату, чех вернулся, да не один, а с каким-то человеком, которого он гнал впереди на веревке. Все выбежали навстречу ему с радостными криками, но смолкли при виде этого человека, черного, низенького, косолапого и заросшего, одетого в волчьи шкуры.
– Во имя Отца и Сына, что это за чудище ты приволок? – воскликнул, опомнившись, Мацько.
– Мне-то что! – ответил оруженосец. – Говорит, что человек он и смолокур, а правда ли, не знаю.
– Ох, не человек он, не человек! – крикнул Вит.
Но Мацько велел ему замолчать, пристально поглядел на пленника и вдруг сказал:
– Ну-ка, перекрестись! Сейчас же перекрестись!..
– Слава Иисусу Христу! – воскликнул пленник и, скоренько перекрестившись, вздохнул с облегчением, доверчиво на всех поглядел и повторил: – Слава Иисусу Христу! Я ведь тоже не знал, то ли в христианские руки попал, то ли к самому дьяволу. О Господи!..
– Не бойся. Ты среди христиан, которые усердно молятся Богу в костеле. Кто ты такой?
– Смолокур, милостивый пан, будник. Семеро нас в будах с бабами и детьми.
– Далеко ли отсюда?
– Да с полверсты.
– А как же вы в город ходите?
– У нас своя дорога, за Чертовым логом.
– За Чертовым? Ну-ка, перекрестись еще раз.
– Во имя Отца и Сына и Святого Духа, аминь!
– Ну ладно, а телега по этой дороге проедет?
– Теперь везде грязь, но там не так, как на большой дороге, потому в логу ветер дует и сушит болото. Вот только до Буд плохо, но кто знает лес, тот потихоньку и до Буд доведет.
– За скоец проведешь? Ну, не за один, так за два!
Смолокур охотно согласился, только выпросил еще полкаравая хлеба – они в лесу хоть и не умирали с голоду, но хлеба уж давно не видали. Порешили выехать на другой день рано поутру, так как под вечер в лесу было «нечисто». Смолокур говорил, что Борута порой очень в бору «бесится»; но людей простых не обижает и, оберегая от другой нежити свое ленчицкое княжество, гоняет ее по бору. С ним только ночью нехорошо встретиться, особенно если человек под хмельком, а днем, да трезвому, его нечего бояться.
– А все-таки ты боялся? – спросил Мацько.
– Да ведь этот рыцарь схватил меня так неожиданно и крепко, что я думал, он не человек.
Тут Ягенка стала смеяться над тем, что все они приняли за «нечистого» смолокура, а он почел «нечистыми» их. Смеялась с нею и Ануля, да так, что Мацько сказал ей:
– У тебя еще слезы по Главе не обсохли, а ты уже зубы скалишь.
Чех поглядел на ее розовое личико, увидел ее мокрые ресницы и спросил:
– Это вы обо мне плакали?
– Нет, – ответила девушка, – я только боялась.
– Ведь вы шляхтянка, а шляхтянке стыдно бояться. Ваша пани не такая трусиха. Что худого могло с вами случиться, днем, среди людей?
– Со мной ничего, а вот с вами…
– Ведь вы говорите, что плакали не обо мне?
– Не об вас.
– О чем же вы плакали?
– Я от страха плакала.
– А теперь вы не боитесь?
– Нет.
– Отчего же?
– Ведь вы вернулись.
Чех посмотрел на нее с благодарностью и сказал улыбаясь:
– Так мы с вами до утра можем говорить. Уж больно вы хитры.
Но ее можно было обвинить в чем угодно, только не в хитрости, и Глава, парень лукавый, отлично это понимал. Он понимал и то, что девушка с каждым днем все больше льнет к нему. Сам он любил Ягенку, но так, как подданный любит королеву, смиренно и почтительно, однако без всякой надежды. А тем временем в дороге он все больше сближался с Анулькой.
Старый Мацько ехал обычно впереди с Ягенкой, а за ними чех с Анулей; Глава был парень могучий, как тур, кровь в нем играла, и когда по дороге он поглядывал на ясные глазки Анули, на светлые прядки волос, выбивавшиеся у девушки из-под сетки, на всю ее стройную, ладную фигурку, и особенно на чудные, точеные ноги, которые охватывали бока вороного, его в дрожь кидало. Все чаще заглядывался он на все эти совершенства, невольно думая, что, если бы дьявол оборотился таким мальчишкой, то легко довел бы его до искушения. К тому же это был мальчишечка сладкий как мед, послушный такой, что только в глаза заглядывал, угадывая его желания, и веселый, как воробей на крыше. Иногда чеху приходили странные мысли в голову, и однажды, когда они с Анулей немного отстали и поравнялись с вьючными лошадьми, он вдруг повернулся к девушке и сказал:
– Еду я, знаете, подле вас, как волк подле ягненка.
А у нее только белые зубки сверкнули в милой улыбке.
– Вам хочется меня съесть? – спросила она.
– Да еще как! С косточками!
